– Я и не знал о таких дверях, – неловко, стыдясь бессодержательности собственной болтовни, пробормотал он. – То есть о дверях, к которым требуется сразу и ключ, и слово. И не просто слово, а священное имя. Настолько священное, что не упоминается почти никогда и никем. Удивительно, что ты его знаешь…

Оливин остановилась и оглянулась на него. Казалось, между грубой тканью поверх её головы и складками той же грубой ткани, прикрывавшей лицо, блеснуло нечто вроде очков с изрядно толстыми линзами.

– Это всего-навсего… всего-навсего слово. Слово для… слово для этой двери. Моя… моя мать… – (Тут в её голосе зазвучали особо, мучительно жалобные нотки.) – Не помню… Не помню её. Была она… сибиллой была? Так мой отец… так мой отец говорит. Она была… Она была сибиллой…

– Хочешь, я расскажу тебе о Квадрифонсе?

Оливин кивнула, хотя в тени дуба, под складками мешковины, наклон её головы оказался почти не заметен.

– Расскажешь… вправду? Вправду, патера?

– Ошибаешься, – возразил он. – Я вовсе не патера Шёлк, но что знаю, разумеется, расскажу, хотя и знаю совсем немногое.

Казалось, согнутая спина вот-вот переломится надвое. Опустившись на колени, он облегчённо вздохнул.

– Квадрифонс – наисвятейший из меньших богов. То есть так о нём говорится в Хресмологическом Писании. Моя бы воля – однако последнее слово тут, ясное дело, отнюдь не за мной, – я бы назвал наисвятейшим среди богов Иносущего. Больше скажу: Иносущий – вообще единственный бог, хоть из главных божеств, хоть из меньших, вправду достойный именоваться святым. Думаю, теперь ты, Оливин, уже понимаешь, отчего я не авгур, – с тревожным, чуточку нервным смешком добавил он. – Однако в Писании наисвятейшим назван Квадрифонс, а Капитул объявил имя Квадрифонса настолько священным, что произносить его следует лишь в исключительных случаях, не поминая наисвятейшего всуе.

– И что… и что же дальше?

– С тобой я совсем незнаком, а стало быть, и не знаю, склонна ли ты поминать всуе имена богов…

Оливин замотала головой.

– Но думаю, нет, вряд ли. Впечатления особы благополучной ты вовсе не производишь, а к подобному склонны лишь самые благополучные среди нас. Баловни судьбы. Однако, на случай, если я ошибаюсь, скажу ещё вот что: мешая имена богов с проклятиями и непристойностями, мы ничуть не вредим богам. Вредим мы самим себе. Да, я говорил, что не считаю большинство богов святыми, но, чтобы наше глумление и насмешки над ними били по нам же самим, этого и не требуется.

Умолкнув, он пригляделся к лицу под мешковиной, надеясь понять, донёс ли до собеседницы нужную мысль, но ответа так и не нашёл.

– Я мог бы сказать на сей счёт много большее… и, возможно, ещё скажу, но в другой раз, когда мы познакомимся ближе. Однако сейчас тебя в первую очередь интересует Квадрифонс.

Оливин кивнула.

– Увы, в действительности я знаю о нём очень мало, и вряд ли хоть кто-либо знает намного больше. Вот Пас якобы двоеглав… об этом тебе известно?

– О… О да, – удручённо подтвердила Оливин.

– Ну а Квадрифонс четверолик. То есть голова у него лишь одна, но о четырёх лицах, взирающих на восток и на запад, на север и на юг, и всё это – в одно и то же время. Квадрифонс – бог мостов, входов-выходов и перекрёстков. На первый взгляд может показаться, будто сии простые, немногочисленные стороны жизни не подразумевают особой значимости, но это вовсе, вовсе не так. Недаром ведь у него, как я уже рассказывал, четыре лика…

Некоторое время тишину нарушало лишь журчание фонтана.

– А у меня, – нарушив паузу, заговорила Оливин, – есть маленькая фигурка с двумя… А у меня есть маленькая фигурка с двумя головами.

– Хотелось бы поглядеть. Но ты же понимаешь, что это – всего-навсего условный образ, не так ли? Случается, во время уединённой молитвы, нам необходимо представить себе Паса воочию, и статуэтки наряду с раскрашенными гравюрами в сём помогают. Должен заметить, подобно тому, как Паса порой изображают в виде смерча, Квадрифонсу, бывает, придают образ некоего чудовища, совокупности орла Паса со львом Сфинги… кстати, позволь, я скажу о ней пару слов? Да, тебе, несомненно, покажется, будто я уклонился от темы, но уверяю: то, что я собираюсь сказать, имеет к ней самое непосредственное касательство.

– Говори… Говори, сделай одолжение.

Будто целенаправленно расслабившись, сложившись втрое, поджав колени к груди, Оливин уселась напротив. Остроты её коленок не могли скрыть даже несколько слоёв мешковины.

– Понимаешь, Сфингу мы с парой друзей вспоминали только сегодня утром. Разговор шёл о том, что Сфинга, покровительница Тривиганта, не позволяет тривигантцам воплощать её образ в статуях либо картинах.

– А-а… ага.

– Именно так отвечал я когда-то патере Шёлку, – с улыбкой вспомнил он. – А он велел не забывать о чести палестры при мантейоне на Солнечной и вместо «ага» впредь говорить «да».

– Я помню тебя… помню тебя кальдом.

– То есть не меня, а патеру Шёлка. Меня, кстати заметить, зовут Бивнем.

Оливин вновь кивнула.

– В таком случае, кальд Бизон, вступив в должность, очевидно, позволил тебе остаться здесь. Весьма великодушно с его стороны.

– По-моему… по-моему, он не знает, что я здесь. А ты, наверное, собирался сказать, что Сфинга – совсем как Квадрифонс, держащий в тайне… держащий в тайне собственное имя?

– Весьма проницательно подмечено. Да, так и есть. Видишь ли, Оливин, была когда-то на рынке торговка, торговавшая со столика образками Сфинги. Надо думать, примерно такими же, как твой образок Паса.

– Мой из слоновой… мой из слоновой кости, патера.

– А те были вырезаны из дерева, – задумчиво кивнув, сообщил он. – Или, по крайней мере, с виду выглядели деревянными. Торговка та, шпионка из Тривиганта, придумала хитроумнейшую вещь! Пересылать на родину собранные сведения в тех самых фигурках… великолепный ход: кому из знакомых с обычаями её города пришло бы в голову связать с Тривигантом образки Сфинги? Лишь позже, на Синем, я узнал, что тривигантцы, попадая в чужие края, нередко покупают там изображения Сфинги, дабы увезти домой и надёжно спрятать.

Оливин склонила голову на сторону. Под мешковиной, покрывавшей её голову, снова блеснуло стекло.

– Не понимаю… не понимаю зачем.

– Зачем они им? Полагаю, всё дело в том, что владеть ими запрещено. А может быть, тривигантцы считают, что такой образок открывает владельцу особый, собственный путь к богине. Подобно имени Квадрифонса, вкупе с ключом открывающему тебе особый, собственный путь в этот чудесный сад.

Сделав паузу, он устремил взгляд за укрывавшие обоих ветви.

– Мне, Оливин, тоже когда-то довелось пожить во Дворце Кальда. Его только-только открыли заново, в саду не росло ничего, кроме сорной травы да нескольких деревьев, однако в самом Вироне тогда жила уйма народу. Когда вы с Квадрифонсом отворили передо мною ту дверцу, я ожидал обнаружить за ней всего-навсего ту же листву и заросли сорняков. Что за садом могут ухаживать, как во времена кальда Чесучи, хотя большая часть города лежит в развалинах, мне даже в голову не пришло, а тут… По-моему, факт весьма, весьма обнадёживающий.

Оливин поднялась с земли, а следом за нею встал на ноги и он.

– Так вот, к чему это всё? Я просто хотел сказать, что запрет на обладание изображениями Сфинги придаёт им в глазах тривигантцев особую, высшую ценность. Возможно, и Квадрифонс, запрещая поминать своё имя, имел в виду нечто подобное. А может, надеялся, что посему его свяжут с Иносущим – богом, чьё истинное имя не ведомо никому.

Выбравшись из-под раскидистых ветвей, оба вышли на мягкую ярко-зелёную траву. Увидев их, седоволосый старик бросил наземь мотыгу и пал на колени.

– Он просит… просит тебя о благословении.

Рассудив, что протесты да объяснения ничему не помогут, он начертал над головой старика знак сложения.

– Благословляю тебя Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, и именами его ныне живущих чад, и именем покровителя дверей с перекрёстками, и именем Таинственного Иносущего, коего молим мы осенить благодатью сей Священный Наш Град, Вирон!