Орев недовольно каркнул, однако послушно перепорхнул на плечо Свина.

Оставшийся посреди улицы хозяин Орева, опершись на посох, глядел им вслед, не в силах сделать ни шагу, пока оба – неторопливо, возвышаясь над немногочисленными, скверно одетыми прохожими, бредущий прочь человек громадного роста и кажущаяся необычайно крохотной, беззащитной на плече великана чёрная с алым (кроме этих алых мазков, унылую серость пожарищ не украшало ничто) птица – не скроются из виду.

Наконец медленное, мучительно медленное «тук-тук-тук» бронзового наконечника ножен утихло. Великан, остановив встречного, заговорил с ним, но о чём, издали было уже не расслышать. Прохожий что-то ответил, указывая вдоль Серебристой, в направлении рынка: вероятно, словами объясняя дорогу остановившему его слепцу, а жестом – птице. Вот великан всё тем же медленным шагом двинулся дальше, и, наконец, оба исчезли с глаз, растворившись среди чёрного с серым.

Тогда он сам развернулся и быстро направился дальше. На каждом шагу разивший неровную, сплошь в колеях да рытвинах, землю посреди улицы, деревянный кончик посоха то упирался в камень, то орошал брызгами грязи его ботинки и манжеты потрёпанных коричневых брюк.

Вот здесь играли детишки, растаскивая на прыгалки бельевые верёвки майтеры. Какое-то время спустя те грустные, полуголодные девчушки с чёрными чёлками, с длинными косами, украшенными обрывками разноцветной пряжи, прыгнули прямо на Синий… да, кто на Синий, а кто и на Зелёный, и последних, по большей части, наверняка уже нет в живых.

А в этих закопчённых крылокаменных стенах, за этими тёмными, зияющими пустотой окнами некогда находилась киновия. Пока весь круговорот спал, майтере приходилось преклонять колени, и вовсе не для молитвы, но с тем, чтобы отмыть, отскрести дочиста вон ту ступеньку, ныне чернющую от золы, точно раскисшая грязь вокруг. А там, в тёмной комнате, за запертой дверью и наглухо зашторенным окном, одевалась, и раздевалась, и штопала ветхое исподнее, и прикрывала девичью кровать старой клеёнчатой скатертью, помня, что самый ничтожный дождик снова наполнит водой брюхо провисшего потолка, майтера Мята…

Что ж, больше потолку её комнатки не провиснуть: протекавшая кровля, с которой майтера, выбравшись на крышу, наблюдала за воздушным кораблём тривигантцев, превратилась в сплошную брешь, а широкая тёмная дверь из прочного дуба, которую майтера Роза каждый вечер, ещё до того, как скроется из виду последняя ниточка солнца, запирала на засов, давным-давно сгорела – пущенная ли на дрова, в огне ли пожаров, пронёсшихся по кварталу в начале войны с тривигантцами, разница ныне невелика. Теперь в киновию может войти кто угодно, только кому это нужно?

Каменная ограда, отделявшая садик от улицы, практически не пострадала – исчезла только калитка с ржавым висячим замком. Изнутри садик зарос сорной травой пополам с колючим ежевичником, и – да! – почерневший пенёк смоковницы обвивала, карабкаясь кверху, чахлая виноградная лоза. И от беседки кое-что осталось – вполне достаточно, чтоб присесть. Так он и сделал. Сел, откинулся на спинку скамьи, прикрыл глаза, и вскоре юная сибилла, усевшаяся напротив, заиграла ему на флейте, извлечённой из просторного кармана чёрного бумазейного облачения.

Солнечная улица вывела его к рынку, а Мантейонная – к Палатину. Вот и Дворец Кальда. Рухнувшая стена восстановлена: известковый раствор не успел потемнеть, новые камни подобраны почти в тон изначальным…

– Патера… патера?

Оклик негромкий, но хрипловатый, противоестественно гулкий… Слегка удивлённый, он огляделся вокруг, отыскивая взглядом не столько говорящую, сколько авгура, к которому она обратилась.

– Патера… патера Шёлк?

Отступив назад, он поднял голову и оглядел окна дворца. В одном, на верхнем этаже, маячила тень – голова, плечи.

– Мукор, ты? – спросил он, стараясь говорить тише, но так, чтоб его услышали на высоте полусотни, а то и шестидесяти кубитов.

– Её здесь нет… её нет здесь, патера.

«Всё из-за птицы. Птицу увидела, вот и принимает меня за Шёлка», – подумал он, но сразу же сообразил, что Орева рядом нет, что Орев отослан со Свином.

– Прошу тебя…

Остального он не расслышал, но о чём его просят, понял и без того. Массивные двери оказались запертыми, и он принялся барабанить в них увесистым бронзовым кольцом: каждый удар – что грохот выстрела из пулевого ружья.

В ответ из-за дверей, из недр дворца, не донеслось ни звука. Махнув рукой, он устало опёрся о перила и сошёл с крыльца на мостовую. Тень в окне верхнего этажа исчезла, негромкий, хрипловатый женский, однако ничуть не женственный, голос умолк. Сощурившись, он взглянул на неподвижное солнце. Тень совсем низко. Ещё немного, и рынок закроется, а он говорил, обещал Свину разыскать его в гостинице Горностая до вечера… но ничего, гостиница отсюда всего-то в двух-трёх улицах.

Стоило ему миновать первую, локоть стиснули тонкие, однако на удивление жёсткие, сильные пальцы. Обернувшись, он обнаружил за спиной невысокую, сгорбленную, хрупкую, точно девчушка, женщину, с ног до головы закутанную в тряпьё наподобие мешковины.

– Прошу тебя… пожалуйста, патера… будь добр… не согласишься ли ты… будь добр, поговори со мной.

– Я вовсе не авгур. Ты меня с кем-то путаешь.

– Позабыл… позабыл меня…

Приглушённый, сдавленный звук, изданный ею, вполне мог оказаться (а мог и не оказаться) рыданием.

– Неужто ты позабыл злосчастную Оливин?.. Неужто ты позабыл злосчастную Оливин, патера?

Наклон головы, высота ссутуленных плеч… во всём этом чувствовалось что-то не то. Настолько, что горло перехватило от жалости.

– Нет, Оливин. Нет, я тебя не забыл, – отвечал он, горячо заверяя себя самого, что вовсе не лжёт: нельзя же забыть ту, кого знать не знал.

– И в благословении… и в благословении мне не откажешь? – Теперь в приглушённом мешковиной голосе слышалась радость. – И жертвоприношение, как ты обычно… в точности так же, как ты всегда?.. Отец ушёл… ушёл куда-то… давно ушёл, очень давно, патера, – заговорила Оливин, увлекая его за собою назад, к Дворцу Кальда. – Есть одна женщина… одна женщина… на севере где-то. На севере где-то, патера.

Очевидно, та, кто в силах помочь ей. Способная исцелить хворь, поразившую несчастную незнакомку.

– Мудрая женщина, – рискнул предположить он.

– О… О да! О, надеюсь… надеюсь, что да!

Оба свернули в боковую улочку. Здесь стена Дворца Кальда, украшенная вереницей узких, высоких окон в узорчатом каменном обрамлении, сменялась едва ли не столь же внушительной глухой оградой Дворцового Сада, сложенной из могучих камней – грубых, бесформенных, однако же пригнанных один к другому, словно кусочки мозаики.

Крохотная, прихрамывающая на ходу, незнакомка тянула его вперёд куда быстрей, чем хотелось бы. Что с нею? Может, проказа? Для него это – всего лишь слово из Писания. Кровоточащие язвы или сочащийся из пор кожи гной… нечто изрядно отталкивающее. В Писании добрые люди, особенно теодидакты наподобие патеры Шёлка, относились к поражённым сей страшной хворью с чрезвычайным добросердечием, однако хворь сия встречается крайне редко… вот только от кого он об этом слышал? Вероятно, от кого-то из авгуров. От кого-то наподобие патеры Реморы, закончившего обучение в схоле.

Внезапно оба остановились у небольшой тёмной ниши меж исполинских камней. В глубине её кроме порожней бутылки и бурой, занесённой внутрь ветрами палой листвы скрывалась железная дверь, такая низкая, что ему пришлось бы вползать в неё на четвереньках, как Свину. Из неких столь же тёмных недр дерюжного одеяния Оливин на свет появился бронзовый, изрядно поеденный ярью-медянкой ключ. На миг во мраке тускло блеснуло нечто вроде полированной стали, вставленный в замочную скважину ключ загремел, заскрежетал под сводом ниши. Негромкий, увесистый щелчок задвижки…

– Квадрифонс, – шепнула Оливин.

Железная дверь отошла назад.

Нырнув в дверь, ему пришлось склониться ниже прежнего: путь преграждали толстые ветви древнего дуба. За дубом, озарённая последними лучами предвечернего солнца, раскинулась во всём своём великолепии клумба цветущих хризантем. Где-то неподалёку негромко, игриво журчал фонтан.