– А ты ж ещё говорил, будто пустое место – место для Иносущего.

– Обнадёживающая мысль! Благодарю тебя. Да, и отвечая на твой вопрос: в окрестных домах жители есть, но не во многих.

Свин склонил голову на сторону.

– Телега… колёса грохочут, браток!

– А я ничего не слышу. Твой слух, как я не раз уже замечал, куда острей моего. Однако я рад за тебя, Свин, и нисколько не сомневаюсь: ты, безусловно, прав. Позволь, я кое о чём расскажу? Сейчас ты напомнил мне эту историю, и, даже если она не доставит тебе особого удовольствия, прошу, выслушай. Дай мне возможность порадоваться, рассказывая её.

– Не против ли Свин послушать? Не-е, не против!

– Ещё раз благодарю тебя. Прежде всего должен предупредить: возможно, я путаю, может статься, нынешний мантейон и не тот, но, по-моему, тот же самый. Выжлец сказал, что не помнит, как звали авгура, служившего там, когда они с Пижмой порой посещали жертвоприношения, а речь, полагаю, пойдёт о его предшественнике, если мантейон действительно тот. Звали его Скатом. Патерой Скатом.

– Человек… Хор-роший?

– А-а, Орев, в этом-то и суть всей истории! Один мальчишка – как его звали, забыл, но сие и неважно – вместе с матерью возвращался в город, прожив год или около за городом. Ты, Свин, наверняка помнишь, как Выжлец с Пижмой, поженившись, переехали из Тупика в город, поскольку в Тупике для Выжлеца не нашлось работы, а после вернулись обратно. Точно таким же манером этот мальчишка с матерью уехали в отдалённую деревушку, поселились в крестьянском доме, где мальчишка, совсем ещё маленький, радовался близости леса и ручью, такому широкому, что не перепрыгнешь, но в одиночестве нередко скучал. И вот решили они вернуться обратно, в город. Дорога показалась мальчишке изрядно – по мальчишеским меркам – долгой, хотя большую часть пути он проехал, сидя на груде вещей, в тележке, толкаемой его матерью. Разумеется, мать его порядком устала, а посему они остановились на ночь у самой окраины, в доме подруги матери, дабы наутро, как следует отдохнув, проделать остаток пути до небольшого опрятного домика, где их обоих несколько лет назад устроил на жительство ещё один из добрых друзей, мужчина, по-видимому, также порой проводивший там ночи, поскольку он держал в этом домике бритву. После ужина несчастная женщина отправилась спать и сразу уснула, но мальчишке спать пока не хотелось.

– Мальчик… Хор-роший?

– Не особенно, Орев, хотя сам-то мальчишка полагал себя таковым, поскольку мать любила его всем сердцем. Мал ещё был, не понимал, что мать не разлюбит его никогда, хорошо он себя ведёт или дурно.

По обе стороны улиц всё чаще попадались пожарища, прямоугольные ямы подвалов, обрамлённые обгоревшими досками и доверху залитые чёрной водой.

– Подумать только, ведь этот квартал сгорел двадцать лет тому назад, – сообщил он Свину. – Гляжу, и сердцу больно: как мало с тех пор отстроено заново! Случалось мне побывать в Граде Ингуми, на Зелёном, и он разорён не намного сильнее. Вот это, кажется, Струнная. Ах, как же жаль, что пожары добрались и сюда!

– Сочувствую, браток.

– Однако историю необходимо закончить. Увижу что-либо примечательное, снова прервусь.

На этом он ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

– Так вот, мальчишка решил предпринять небольшую прогулку. Прежде всего он надеялся встретить ровесника, однако прекрасно помнил об опасности заблудиться, а посему не рисковал сворачивать с улицы, где находился дом, в котором они с матерью остановились на ночлег, рассудив, что вернуться к матери той же улицей не составит труда. Чем это кончилось, ты, думаю, уже догадываешься. Отвлёкшись на что-то, мальчишка позабыл, в какую сторону шёл. Позабыл и, полагая, что возвращается к матери, в дом, где их приютили, проделал изрядный путь. Шёл, шёл, пока не попался ему на глаза старик в чёрном, плачущий на крыльце мантейона. До тех пор просить кого-либо о помощи мальчишка опасался, однако старик с виду казался человеком столь добрым, мягкосердечным, что мальчишка подошёл к нему, пару минут помолчал, смущённо ёжась, собираясь с духом, прикидывая, с чего бы начать, и отвергая одно вступление за другим, и, наконец, спросил: отчего, дескать, ты плачешь? А старик поднял взгляд, увидел мальчишку, указал на телеги, фургоны и паланкины, так и сновавшие мимо то туда, то сюда, и ответил: «Стань мои прегрешения перед богами зримыми, их оказалось бы куда больше – так много, что всех не оплакать и вчетвером».

Дальше оба двинулись молча. Время от времени то справа, то слева попадались хижины, выстроенные из отысканных на пожарищах досок да брусьев, казавшихся (если не слишком присматриваться) выкрашенными в чёрное. На соседней улице играли детишки: пронзительные вопли играющих звучали в ушах, точно щебет воробьёв на дереве где-то вдали.

– На том сказочке и конец, браток? – нарушил молчание Свин.

– Да, верно, – сглотнув, с великим трудом выдавил он.

– Чтой-то тя так зацепило?

– Мальчик… дом? – требовательно осведомился Орев. – Дом – найти?

– Да, – ответил его хозяин, утирая глаза. – Только мальчишкой сделался вовсе не тем. И дом вовсе не тот…

Последние слова прозвучали совсем негромко, однако Свин их расслышал.

– Э-э, так ты дом свой увидел, стал-быть?

Не в силах вымолвить даже слово, он лишь кивнул.

– Говор-рить «да», – объяснил Свину Орев.

– Эта улица – Серебристая. И вот, идём мы… идём мы по Серебристой, а я её не узнаю. Всё сомневаюсь да сомневаюсь. Свин…

– Ась?

– Свин, я тут об оскорблении богов говорил… но, знаешь, мне всё равно, нравятся ли Сфинге со Сциллой мои поступки или нет.

– Так ты ж говорил, что не стал бы их статуй ломать.

– Да, но лишь потому, что принадлежат они не мне. И потому, что всякая статуя – произведение искусства, а бездумное уничтожение предметов искусства есть несомненное злодеяние. Однако, Свин…

Тут он, запнувшись, остановился как вкопанный.

– Старина Свин тебе друг, браток.

– Знаю, знаю. Оттого-то и тяжело так. Уходя с родины, из Гор, Взирающих На Горы, ты уже был слеп, если я верно понял твой рассказ.

– Когда Свин от братвы уходил… точно так.

– И весь путь сюда проделал пешком, хотя лишён зрения.

– Точно так, браток. Сколько покувыркаться пришлось – о-го-го!

– Тогда, Свин, у меня к тебе просьба. Да, просить о подобном одолжении я не вправе и до конца жизни буду…

– Говор-рить – нет!

– Буду попрекать себя этой просьбой, но всё равно попрошу. Да, знаю, сюда тебя привёл я. Если б не я, ты б даже не подумал заворачивать в этот сгоревший квартал… а может, и в Вирон вообще.

– Выкладывай уж, браток.

– Поначалу я думал… показать тебе, где некогда жил. Обитель авгура, дом, в котором рос. И отцовскую лавку… то есть где они все стояли когда-то, в прошлом. Рассказал бы немного о них… что они… что эти места для меня значат.

Как ему ни хотелось зажмуриться, он собрал волю в кулак и устремил взгляд в лицо Свина.

– Но вместо этого попрошу вот о чём. Выжлец пошёл нанимать комнату в гостинице и рад будет приютить любого из нас – вернее сказать, нас обоих, хоть вместе, хоть по отдельности. Гостиница называется «У Горностая», а находится на холме под названием Палатин, в центре города. Не согласишься ли ты отправиться туда в одиночку? Будь добр. Очень тебя прошу.

Свин улыбнулся.

– И это всё, браток?

– Клянусь, до ростени я тебя там разыщу. Понимаешь, мне просто хочется… нужно побыть здесь одному. Нужно, и всё тут.

Длиннющие руки Свина (казалось, о ножнах с мечом в огромном кулаке Свин позабыл) потянулись к нему.

– Всё путём, браток, всё путём. Нужен те был на дорогах, счас нужно, чтобы слинял. Не казнись, не морочься. В круговороте и так зла да обид хватает. Надо – стал-быть, прощевай до времени.

– Я тебя разыщу, обещаю, – повторил он. – Будь добр, передай Выжлецу, что я тоже приду, только с ужином из-за меня пусть не ждёт. А ты, Орев, ступай-ка со Свином. Поможешь ему.