– Ну, скажешь тоже…

Откашлявшись, Выжлец едва не поперхнулся.

– А я хочу сказать: считай, что Бивень и за меня тоже высказался. Он, ясное дело, выразился куда лучше, мне б так не удалось, но я полностью с ним согласен.

Все трое смущённо умолкли.

– Не перейти ли нам к следующей? Признаться, мне просто не терпится добраться до неё.

– До той женщины со змеюками в руках? Я про Сфингу ещё кое-что спросить хотел, только забыл что.

– Действительно, образ её весьма интересен. В детстве, мальчишкой, я считал её наименее привлекательной среди Девятерых, и толика истины в этом имеется, однако самой простой, незатейливой её вовсе не назовёшь. Пожалуй, её вполне можно счесть зеркальным отражением сестры, Фэа, а если так, то и Фэа зеркальное отражение Сфинги, иными словами – богиня мира. Да, сей титул подходит ей в полной мере, пусть даже она его не удостоена… по крайней мере, в Вироне.

Свин вновь ощупал изваяние Сфинги, отыскивая медальон.

– Так они небось меж собой бьются, браток? Уж очень на то похоже.

– Нет.

Опершись на посох, он вновь оглядел изваяние.

– Мне сразу следовало разъяснить вот что. Несмотря на мечи в руках, Сфинга – не просто богиня войны. Ещё она ведает повиновением, мужеством, бдительностью и неустрашимостью – всеми достоинствами, необходимыми штурмовику, даже опрятностью и чинопочитанием. Фэа, как я уже отметил, божество лекарей, богиня целительства. Знавал я некогда доктора Журавля из Тривиганта – ещё до того, как тривигантцы затеяли с нами войну. Отнюдь не рослый, однако крепкий и храбрый, он объяснил бы нам без околичностей, сколь важны для здоровья и исцеления правильное питание и чистота рук. Как видите, нам требуется и Фэа, и её сестра. Можно сказать, друг без дружки им никуда.

Выпрямившись, он повернулся к Выжлецу и улыбнулся.

– Ну как? Не вспомнилось ли тебе, о чём ты хотел спросить?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Тогда у меня есть к тебе вопрос. Услышав от тебя о множестве разбитых образов Разящей Сфинги, я решил, что сделали это разгневанные виронцы, видевшие в них символы Тривиганта. Однако минуту назад мне пришло в голову, что вандалами могли оказаться и сами тривигантцы. Ведь в Граде Тривиганте и прилежащих к нему землях подобные статуи наряду с живописными образами, якобы по её собственному приказанию, под запретом, и, на мой взгляд, истово верующие тривигантцы вполне могли, поддавшись соблазну, уничтожать их, где бы они ни отыскались. Не так ли всё и произошло?

– Это, по-моему, в городе большей частью. В Великом Мантейоне.

Свин хмыкнул.

– Стал-быть, их обе стороны громили?

Выжлец с печальной улыбкой кивнул.

– О тривигантцах я, кажется, слышал такое и надеялся, что Бивень нам объяснит, зачем они это затеяли. Об этом спросить и хотел, только забыл на время. Объяснишь, Бивень? Сможешь?

Он помолчал, глядя на хоровод пылинок в одиноком лучике солнца, пронзавшем полумрак заброшенного мантейона.

– Шёлк – говор-рить!

– Боюсь, Орев имеет в виду меня, – объяснил он, повернувшись к спутникам, – а кто я такой, чтоб отказывать в просьбах птице? Затеяли они это, конечно же, поскольку считали, что такова воля их богини, но это вы, вне всяких сомнений, уже поняли. Куда интересней другое: вправду ли богиня распорядилась подобным образом, и, если да, отчего?

На этом он, погрузившись в раздумья, снова умолк. Ясные голубые глаза его затуманились.

– Если нет, следовательно, её воля – вероятней всего, обман, пущенный в народ тривигантским Капитулом, уж не знаю, как он у них называется, или чиновниками рани. В таком случае сделано это, вероятнее всего, затем, чтоб надёжнее отделить их народ от жителей других городов. Кстати, упоминал ли я, что к югу от Нового Вирона имеется тривигантское поселение? Так вот, имеется.

– Не знал, – пробормотал Выжлец.

– Разумеется, дело не обошлось без смешения, как ни старались некоторые с обеих сторон сему воспрепятствовать: тривигантки выходят замуж за виронцев, виронки становятся жёнами тривигантцев.

– Жалко их всех, однако, – признался Свин.

– Мне, некоторым образом, тоже, однако, по-моему, вряд ли они намного больше… или намного меньше, чем прочие пары, недовольны сделанным выбором. Но, как бы там ни было, традиционный тривигантский запрет на изображения богов, очевидно, отделяет тривигантцев от прочих народов. Этот мантейон – а самое главное, не только он, но и дом любого набожного виронца – в их глазах есть страшнейшее богохульство. Ведь даже у моего друга, Чистика, что называется, обычного преступника, имелась картинка с образом Сциллы, приколотая к стене гвоздиками… однако я отклоняюсь от темы. Если же запрет вправду исходит от самой Сфинги, по-моему, она поступила так либо из гордости, либо от стыда. Возможно, ей показалось, что ни один сотворённый нами образ не способен воздать ей должное. Случалось мне видеть Киприду…

Рука Свина стиснула его локоть так, что толстые заострённые ногти больно впились в кожу.

– Правда, давным-давно, однако я полагаю, что женщины в той же мере прекрасной не изобразить ни одному художнику. Жена Шёлка, Гиацинт, в молодости ослепляла всех вокруг красотой… но с Кипридой даже ей было бы не сравниться.

Хватка Свина ослабла.

– Возможно также, что Сфинга стесняется приверженцев или вообще какого-либо поклонения. Никто из других богов подобных чувств, похоже, не испытывает, но, будь иначе, это сделало бы им немалую честь.

Выжлец вытаращил глаза.

– Но ведь…

– «Но ведь они же – боги»? Не это ли ты собирался сказать? Действительно, они – по крайней мере, здесь – наши боги, а если боги требуют от нас поклонения, ничего не попишешь, придётся им поклониться либо погибнуть. Видишь вон ту, дальнюю нишу?

– Ага, – подтвердил Выжлец, – только она пустая.

Орев настойчиво, резко закаркал, и его хозяин направился к пустующей нише.

– В определённом смысле, ты ошибаешься. Стоит только допустить, что эта ниша отведена Иносущему… Свин, не хочешь ли сунуть в неё руку? Не бойся, ничего страшного с тобой не случится.

– Не-а.

– Прекрасно. Понимаешь ли ты, Выжлец, отчего эта пустая ниша принадлежит Иносущему? Отчего сейчас она – его место, хотя, может статься, изначально предназначалась для кого-то из Девятерых… возможно, даже для самого Паса?

– Потому что никто не знает, каков он с виду? По-моему, ты как-то что-то похожее говорил.

– И поэтому тоже, хотя сия причина – отнюдь не единственная. Нет, я вовсе не хочу сказать, что он таков, какой тривигантские женщины полагают Сфингу. В наших попытках изобразить его, придав ему образ мудрого, благородного человека, или, к примеру, ночного неба, каким оно видится нам на Синем, бескрайней тьмы, усеянной крохотными огоньками, нет ничего дурного. Вернее сказать, нет ничего дурного, пока мы не начинаем считать, будто он вправду выглядит именно так, как изображён нами. В таком случае вот эта пустая ниша лучше всего.

– Однако ж у них-то Сфинга так выглядит! – выпалил Выжлец, шумно втянув в грудь воздух.

Расставшись с Выжлецем на Золотой, они направились к Кварталу Солнечной Улицы.

– Слышь, браток, а в этих домах так-таки нет никого? – спросил Свин какое-то время спустя.

– Человек – нет! Девочка – нет! – ответил за хозяина Орев.

Хозяин Орева тяжко вздохнул.

– После того как мы миновали дом, где одно время жили Выжлец с Пижмой, я спросил Выжлеца, далеко ли ещё до обитаемой части города. Говорил негромко, и, очевидно, ты, поглощённый раздумьями, пропустил наш разговор мимо ушей, однако Выжлец ответил, что мы уже там, что улица, которой мы идём, – одна из тех, которые пока не опустели. Тогда я начал вести счёт домам и насчитал, самое меньшее, по пять брошенных на каждый, где вроде бы кто-то живёт.

Свин не ответил ни слова.

– Разумеется, кто-либо мог жить и в тех, что показались мне опустевшими. Да, вполне, вполне мог… надеюсь, так оно и есть.