Дж. В.: Так штука-то в том, что Грин действительно «психически неуравновешен»! Как и любой из нас, в той или иной мере. Не сейчас, так в прошлом, в будущем, всё равно. Вопрос вот в чём: рискнёте ли вы довериться собственным глазам? Рискнёте ли довериться собственным чувствам? Я одно время переписывался с человеком, умиравшим от рака – сейчас его наверняка уже нет в живых, поскольку письма этак после пятого переписка прекратилась. Он написал мне так: «Если б мне только удалось соприкоснуться с чем-нибудь сверхъестественным, умер бы я спокойно, без сожалений». А я ему отписал: «Не выйдет, поскольку вы тотчас же усомнитесь в достоверности пережитого. Как только всё завершится, как только обдумаете происшедшее, немедля от него отмахнётесь». Жил он в Калифорнии, за городом, и однажды рассказал об оленях, забредающих во двор, пасущихся прямо у парадного крыльца, а я ответил: представьте, что один из этих оленей с вами заговорил. Как только олень замолчит и убежит в лес, вы тут же начнёте гадать, вправду ли это произошло. Отправитесь вы в деревню или сбегаете за женой, скажете: со мной, дескать, олень только что разговаривал. Деревенские жители или жена обязательно спросят: «Так где же он? Пускай и с нами поговорит». А предъявить им оленя у вас возможности нет.

У Джеймса Тёрбера есть великолепный рассказ под названием «Единорог в саду». Выходит человек в сад, а там прекраснейший этакий раскрасавец-единорог. Заговаривает он с единорогом, а единорог ни слова не отвечает, однако подходит к нему дружелюбно, совсем как лошадь. Гладит его человек по морде, налаживается между ними дружба, а потом единорог убегает: прыг через садовую ограду, и был таков. Идёт человек в дом, говорит: «К нам в сад единорог заходил». И рассказывает обо всём жене. Жена, люто его ненавидящая – в рассказах Тёрбера жёны всегда ненавидят мужей, а мужья, как правило, жён, – так вот, жена его звонит в психиатричку и говорит: «Психиатричка? Мой муж с ума спятил. Думает, у нас единорог завёлся в саду. Приезжайте скорее, заберите его в дурдом». Приезжают к ним санитары из психиатрички, в белых халатах, с огромной сетью, подходят к мужу и спрашивают: «Вы вправду думаете, что у вас в саду завёлся единорог?» А муж отвечает: «Смеётесь? Единороги – сказочные существа. В действительности их не бывает. Что вы за глупости тут говорите?» А жена кричит: «Врёт! Врёт! Врёт, а сам вправду думает, будто у нас единороги по саду разгуливают!» Тут санитары её сетью ловят и увозят в дурдом.

П. Р.: То есть вы полагаете, что мы сознательно ограждаемся от экстраординарного, чтоб нас считали заслуживающими доверия?

Дж. В.: Совершенно верно.

П. Р.: Из страха выставить себя на посмешище?

Дж. В.: Именно. Я так поступаю всю жизнь и достиг в этом немалых высот. Где угодно за обычного человека сойду. В начальной школе ещё ничего толком не умел, и жил, можно сказать, в сущем аду – травили меня сверстники, будто я в муравейник к огненным муравьям угодил. Однако со временем учишься принимать защитную окраску, разговаривать только о бейсболе или ещё чём-то вроде.

П. Р.: Выходит, мы обманываем самих себя.

Дж. В.: И окружающих обманываем с удовольствием… если не все поголовно, то подавляющее большинство этим грешат каждый день.

П. Р.: И происходит это, по-вашему, одновременно? Обманывая окружающих, мы сами начинаем верить себе и, таким образом, обманываем сами себя?

Дж. В.: На мой взгляд, одна из причин этому – желание не казаться каким-то странным, непохожим на всех. Я же всё равно ничего не могу доказать. Понимаете, Моисей не может вернуться в Египет и предъявить всем горящий, но не сгорающий терновый куст: горящего куста ведь там уже нет. Что ему остаётся? Только сказать: «Я всё это видел сам, и куст пылал огнём, а из огня со мной заговорил ангел Господень». Да, он знает, что всё так и было. По крайней мере, сам твёрдо уверен, что всё это произошло в действительности, но доказательств у него нет.

П. Р.: В чём корни вашей увлечённости субъективностью восприятия, идеей, будто каждый из нас живёт в собственном обособленном мире?

Дж. В.: Мне это просто кажется одним из обстоятельств, о которых мы не задумываемся, хотя стоило, стоило бы. Тем более что таких обстоятельств великое множество. Помимо этого, я увлечён уймой разного, увлекающего многих и многих, но с этим, похоже, мало у кого доходит до такой степени.

П. Р.: Ну а что всего более заботит вас как писателя? Какие темы, какие предметы вам особенно интересны?

Дж. В.: Память… наверное, память. Все эти дела насчёт возвращения в памятные места и тому подобного.

П. Р.: Чем же вас так занимает память?

Дж. В.: Не знаю. Наверное, вся штука в том, что я был единственным ребёнком в семье и единственный из нашей невеликой семьи до сих пор жив. От немногочисленной отцовской родни мы жили далеко. Мы жили в Техасе, они жили в Огайо, а в моём детстве добираться из Техаса в Огайо приходилось куда дольше, чем сейчас. Родители отца развелись, когда он был совсем юн. Отношений с отцом он почти не поддерживал, и, следовательно, его семья практически состояла из матери с сестрой, а жили они в Огайо. Мою мать родные, можно сказать, отвергли, отреклись от любимой дочери деспотического отца, ненавидимого всеми прочими. Отец её был из тех, кто, приходя домой пьяным, избивает жену и детей – всех, кроме своей любимицы, Мэри, а Мэри и стала моей матерью. Когда отец её умер, остальные не пожелали иметь с Мэри, отцовской любимицей, ничего общего. Красива она была поразительно – вполне могла бы позировать для «Лютнисток» Максфилда Пэрриша. Рыжие волосы, голубые глаза, точёный профиль, изящные черты лица и необычайная стройность – из-за язвы желудка. Съест за столом три-четыре кусочка, и мучается болями. Когда я был маленьким, она нередко старалась набирать вес: если вес становился меньше фунтов восьмидесяти, её одолевала слабость, так что приходилось есть побольше, хоть и через силу. Как бы там ни было, моя семья состояла из отца, матери, меня самого и нашего пса. Всех остальных уже нет в живых, и, кроме меня, никто больше не помнит, как нам жилось. У Розмари имелось два брата, Ричард и Роберт. Роберта тоже уже нет в живых, но Ричард живёхонек, и потому с нею дела обстоят иначе. Розмари может встречаться с братом, беседовать, делиться воспоминаниями. Точно знает, что Ричард помнит былое, а Ричард знает, что о былом помнит она. А вот у меня нет никого. Я – единственный, доживший до наших дней. Я – Измаил, в финале «Моби Дика» цитирующий стих из книги Иова: «Я один уцелел, чтобы было кому возвестить тебе».

П. Р.: Таким образом, память для вас – своего рода средство… подтверждения достоверности собственного прошлого?

Дж. В.: Разумеется. В немалой мере.

П. Р.: А также, возможно, интериоризированных фантазий? В конце концов, опровергать-то вас некому.

Дж. В.: Не стану спорить.

П. Р.: Не это ли подхлёстывает и ваш интерес к субъективному?

Дж. В.: Да, вкупе с твёрдой уверенностью, что люди в большинстве своём не осознают субъективности восприятия. Наверное, Господь способен видеть реальность как есть, объективно, но мы – нет. Мы к объективности не способны, и это я знаю точно.