Мора кивнула.

– И все-таки… все-таки перед тобою в кровати так и останется лежать девочка, та же прекрасно знакомая тебе Фава. Конечно, лицо ее осунулось, сморщилось, щеки побледнели, утратив прежнюю полноту… однако это все та же, прежняя Фава, человеческое существо примерно твоих лет.

– Перед самым уходом она стала намного старше, – не слишком уверенно заметила Мора. – Совсем как бабушка.

– Естественно, поскольку долгое время питалась от твоей бабушки, пока та спала. Люди глупые считают, будто непременно заметят следы укуса, не говоря уж о простынях, перепачканных кровью. На самом же деле отметины от клыков совсем крохотны, бледны и не кровоточат. Клыки ингума, видишь ли, округлы, а ранки, оставляемые подобными предметами, закрываются сами собой, если, конечно, не чересчур велики. Вдобавок, Фаве, на мой взгляд, хватало ума кусать твою бабушку там, где ранок не разглядеть – к примеру, меж лопаток или в сгиб под коленом. Итак, ты видишь лежащую замертво Фаву, в точности такую же, какой знала ее при жизни. Но, стоит тебе сморгнуть слезы либо на минутку отвести в сторону взгляд, снова взглянув на нее, ты увидишь в кровати существо, нисколько не походящее на человека, переодетого девочкой зверя в чешуе под слоем румян и пудры, а волосы – всего лишь парик… В окрестностях Нового Вирона крестьяне наподобие твоего отца ставят посреди полей чучела, чтобы отпугивать птиц. Здесь такое в обычае?

Мора снова кивнула.

– Не доводилось ли тебе, увидев одно из них издали – например, когда скачешь верхом – принимать его за живого, настоящего человека?

– Кажется, понимаю… другого до сих пор в толк не возьму: как ты незадолго до завтрака перенес нас всех на Зеленый.

– Благодаря иллюзии, причем иллюзии необычайно стойкой. Глядя на Фаву, я видел перед собою девчонку, хотя и знал, кто она такова. Фава внушала, навязывала мне собственную действительность примерно так же, как дюко хочет навязать Бланко порядки собственного поселения. Однако нечто, обретающееся в моем сознании, перехватило связи, установленные Фавой между собой и нами троими, во весь голос вопя, внушая нам свою – то есть мою действительность, Мора! Над дорогой взревели горны, запели трубы, загремел шаг марширующих штурмовиков с пулевыми ружьями за спиной – в точности, как и задумывала дюка Фава, вот только штурмовики подчинялись отнюдь не ей.

– Кажется, понимаю, – протянула Мора.

– Надеюсь, что понимаешь. По-моему, объяснить сколь-нибудь лучше, еще понятнее, мне не под силу.

– А о жертвоприношении спросить можно? О том, что ты разглядел в брюхе бычка?

– Разумеется, можно, только я вряд ли сумею сообщить тебе что-либо сверх того, что сказал сразу же после церемонии.

– Ты сказал, что один из двоих не отправится в путь. Как это понимать? Только одно из двух писем… или…

– Видимо, да.

– Или ты просто имел в виду, что либо Римандо, либо Эко собирается остаться здесь?

– Вопрос интересный…

Несколько растерявшийся, я умолк и задумался, стараясь в точности вспомнить откровения, явленные мне во внутренностях бычка.

– Видел ты там, попадут ли письма по адресу?

Я отрицательно покачал головой:

– Насчет писем я не увидел ничего. Правду сказать, вершащему жертвоприношение вообще крайне редко удается увидеть что-либо касательно предмета самого по себе, в отдельности от человека. Во внутренностях я разглядел знаки, принятые мною за олицетворение имен гонцов – другими словами, шипастую ветку, которую принял за символ имени Римандо, в куполе, который принял за символ имени Эко. Линия от них отходила только одна, в направлении кружка или же буквы «О», принятой мною за символ Ольмо.

– В Ольмо с письмом едет Эко, а у Римандо письмо для Новелла-Читты. Может, он нынче ночью напугается, а? Так напугается, что никуда не поедет?

– Этого мне знать неоткуда. Если тебе интересно, увидел ли я что-либо подобное в чреве жертвы, – нет, не увидел. А как насчет тебя самой? Ты разговаривала с ним с глазу на глаз и вдобавок, повторюсь, без малого женщина. Что думаешь ты?

– По-моему, вряд ли. Он сказал: на самом деле опасности там, мол, никакой, только скакать очень уж долго да трудно. А еще хотел, чтоб я предложила папке оставить ему коня навсегда. В награду.

– Понятно… и ты собираешься предложить?

– Вряд ли, – повторила Мора. – И вот ты говоришь, я с Римандо разговоры вела… только я, говоришь, да он… а сам небось тоже с Тордой хотел точно так же поговорить.

– Я вовсе не намекал на нечто дурное – просто отметил, что ты разговаривала с ним, а если так, весьма вероятно, разобралась в его характере гораздо лучше, чем я.

– А ты же не только объяснил Торде, что надо делать, принося в жертву нашего бычка? Что ты еще ей сказал?

– Хор-рошая девочка! – объявил Орев. – Птичка… слышать!

Мора заулыбалась.

– По-моему, он советует рассказать тебе все то же самое, что и Торде, – пояснил я, – и, вполне вероятно, абсолютно прав. Надеюсь, ты понимаешь, что услышанного от нее я пересказать не могу?

– Ну и ладно.

Я с тяжким вздохом откинулся на спинку кресла. Как ни жаль, едва завязавшаяся дружба с Морой рушилась на глазах.

– Что ж, повинюсь: я, если угодно, действовал вопреки твоим интересам.

– То есть хочешь, чтоб папка на ней женился.

– Если он сам того пожелает.

– И тогда не видать мне нашей фермы. Не бывать богатой и хозяйкой этого дома не стать никогда. Знаю, ты думаешь, что я уже богачка, но проку мне с этого нет никакого.

– Это ты так считаешь…

– Не считаю, а знаю. Знаю наверняка. Я же не только самая большая девчонка в классе. Вовсе не только…

– Да, понимаю.

– А знаешь, чего я больше всего боюсь? Вправду боюсь, без шуток? Сказала бы «всю свою жизнь», да врать не хочу… Вот как по-твоему, чего я уже год боюсь жутко?

– Ну, очевидно, не Фавы. И не войны. Новой волны ингуми? Тоже, пожалуй, нет, – покачав головой, рассудил я. – Чего же?

– Что встречу человека, подумаю, будто он меня любит, а поженимся мы, и окажется: не меня он любит, а все вот это. Наше хозяйство. Расчет свой, что придет время, папка умрет, и станет он тогда богачом.

Необычайно широкие для девочки таких лет, ее ладони дрогнули, стиснули ноги чуть выше коленей.

– Началось у меня нынче вечером, я видела… ну да, впервые в жизни, но я же знаю… знаю…

Глубоко посаженные глаза Моры заблестели, по щекам к подбородку скатилась пара крупных слезинок, и я, встав с кресла, подошел к ней, присел рядом на корточки, обнял ее за плечи.

– Я же знаю, это теперь надолго… и каждый месяц… каждый месяц…

Внезапно она повернулась ко мне, сверкнула глазами, будто едва оперившийся соколенок.

– Убью я его! Какие хочешь обещания с меня требуй, все равно убью. Что ты сказал Торде?

– Все то же, что сказал бы на моем месте любой.

Поднявшись, я вернулся к прочному обитому кожей креслу, в котором сижу и пишу.

– Что, на мой взгляд, она любит твоего отца, а он любит ее, однако, хмурясь да дуясь, его сердца не завоюешь, а требованиями взять ее в жены не заставишь жениться на ней. Что, держись она бодро, весело, ни о чем не прося, он наверняка даст ей многое… возможно, даже то, чего ей так хочется.

– А мне все это поможет?

Я только пожал плечами.

– Отчего бы нет? Главное – найти человека нужного, подходящего склада, и заручиться возможностью проводить с ним как можно больше времени. Впрочем, в случае Торды мой совет вполне может и не помочь. А с человеком другого, не того склада, не поможет вообще. Ни одной женщине во всем круговороте.

– Однако ж идти мне пора, – меланхолично пробормотала Мора. – Поспать надо бы хоть немного, вот только без Фавы уснуть будет тяжело.

– Да уж, самое время, – согласился я, – особенно если ты собираешься подняться пораньше и проводить гонца.

– Всего одного?

– Думаю, да, – кивнув, подтвердил я.

– Ну, провожать я никого не собиралась, но спать все равно пора. А когда вы с женой… и маленьким сыном, верно, да? Когда вы жили на… как ты сказал?