– Сказал я, вероятнее всего, «на Ящерице». На острове Ящерицы, у побережья.

– И ты жил охотой на горных козлов?

– Да. И рыбалкой.

– Так вот, я б лучше так и жила, охотой да рыбалкой, в шатре из козьих шкур, с человеком, который меня вправду любит, чем здесь, сама по себе, или с тем, кто не любит меня. Чего ты так улыбаешься?

– Видишь ли, долгих четыре дня прокопавшись в памяти, я наконец понял, кого мне напоминаете вы с отцом. Знал же… точнее, чувствовал, что когда-то уже встречал вас обоих! Однако кто это, рассказывать незачем: имена тебе все равно ничего не скажут.

– Но люди-то это были хорошие?

– Очень, очень хорошие, – с неожиданной для себя самого мягкостью в голосе подтвердил я. – Понимаешь ли, Мора, меня постоянно просят предсказать грядущее. Обычно я отвечаю, что не могу, поскольку удается мне нечто подобное крайне редко. Стараюсь, конечно, сама видела, однако мои предсказания весьма сомнительны, как и последнее, касательно Эко с Римандо.

Мора, кивнув, поднялась на ноги.

– Однако порой – в крайне, повторюсь, редких случаях – я действительно прозреваю будущее. И когда это – вновь повторюсь – в кои-то веки случается, мне обычно стоит колоссальных трудов убедить людей в собственной правоте. Вот я сейчас расскажу кое-что. Поверишь ли ты, если я поклянусь, что все это – святая истина, правда о будущем?

– Если смогу…

– Вот именно. Если сможешь. В твою голову, Мора, с детства заложен целый набор допущений, неявных посылок, и все они неверны. Пару минут назад ты сказала… только, пожалуйста, не начинай снова плакать: не стоит оно того… что впервые почувствовала, каково это – подвергаться преследованиям охотников за богатой невестой.

– Он начал спрашивать, сколько… сколько м-м-мне л-л-лет…

Пока Мора не осеклась, в ее голосе не слышалось ни намека на какие-либо чувства.

– Я и ск… сказала: пятнадцать, чтоб поглядеть, к чему он… к чему он…

Закусив губу, она не без труда взяла себя в руки.

– Чтоб поглядеть, к чему он ведет, и поверит ли. И он поверил. В Бланко раньше шестнадцати выходить замуж нельзя. Там, откуда ты к нам пришел, так же?

– Наверное, нет, – ответил я. – Точно не знаю, но вряд ли. По-моему, там ограничений на сей счет нет вообще.

– Ну а в Бланко шестнадцати нужно дождаться, потому я и сказала «пятнадцать»: дай, думаю, погляжу, что получится. А он взглянул на меня, отвел взгляд в сторону, и все его мысли – вот они, как на ладони. О матери начал расспрашивать, да сколько у меня сестер с братьями, я отвечаю, а он с каждым ответом все скучней да скучней.

– Понимаю. Знаешь, мне нынче вечером тоже довелось увидеть кое-что в первый раз. Вполне возможно, до меня этого не видел еще никто. Когда…

Тут пришлось сделать паузу, чтобы собраться с мыслями.

– Когда мальчишка становится мужчиной… как бы это понятнее выразиться… рано или поздно мальчишка непременно исчезнет окончательно и бесповоротно. Но перед тем в нем – быть может, всего раз-другой, а может, счет пойдет и на десятки раз – нет-нет да промелькнет будущий мужчина… мужчина, ждущий своего часа.

– Ну я-то не мужчина, что бы ни болтали эти, из академии. И даже не мальчишка.

– Знаю, знаю, потому-то это и застало меня врасплох. Я, понимаешь ли, наблюдаю подобное не впервые, только прежде не сознавал, что сие в равной мере применимо к девочкам. Даже в то время, как это произошло у меня на глазах, я, с первого взгляда узнав женщину, которой тебе в скором времени предстоит стать, настолько увлекся ее изучением, что не сразу задумался о возможных выводах. Ты только что говорила о поисках человека, который полюбит тебя…

Миг – и Мора вновь превратилась в едва оперившегося соколенка.

– Так, может, и не найду еще… однако, клянусь всеми богами в круговороте, постараюсь найти!

– Найдешь, разумеется, и даже не одного, причем без труда, – заверил ее я. – Только прошу тебя, будь осторожна – предельно осторожна. Ищи того, кого сможешь полюбить сама.

– Человек… идти, – пробормотал Орев.

– К нам идет твой отец, – пояснил я Море. – Отчего бы тебе не открыть ему дверь?

– Но как ты узнал?..

– По походке.

Тут Инклито постучал в дверь.

– И стук его узнаю. Будь добр, входи, Инклито! Не заперто.

Войдя, Инклито с удивлением уставился на дочь.

– Понимаешь, Мора будет скучать без Фавы, – объяснил я, – вот ей и захотелось поговорить со мной… и об этом, и кое о чем еще. Она ведь – как, несомненно, и ты сам – понимает, что ее детство вот-вот подойдет к концу, и, подобно всем девушкам наподобие нее, все чаще задумывается о будущей жизни, а я постарался немного помочь ей, хотя какая уж там с меня может быть помощь…

– Помощь? Еще какая, – заверила меня Мора, – вот только бы вправду поверить тебе. Прощай, Инканто! Прощай, папка! – с неожиданным пылом воскликнула она, одарила нас воздушными поцелуями и выбежала из комнаты, прежде чем я успел хотя бы сообразить, каким жестом на это ответить.

Инканто затворил за ней дверь.

– Ее парень какой-нибудь, часом, в беду не втравил?

Я отрицательно покачал головой.

– За ее матерью дюжина парней волочилась, а отчего она меня выбрала, так никто и не понял, – вздохнул Инклито, усевшись на мою кровать. – Конечно, особой красотой она не отличалась, но…

– Будь я учтивее, сказал бы сейчас, что ты ошибаешься, – заметил я, – по крайней мере, отчасти.

– Но ты не настолько учтив?

Я покачал головой.

– Я тоже. Мама в детстве пыталась приучить, однако сколько все эти политесы времени отнимают! Ладно, не дюжина. Шестерых помню, и еще я сам… а, нет, не шестерых. Восьмерых.

– Но я-то имел в виду вовсе не это. Откуда мне знать: возможно, их и насчитывалась именно дюжина, или, к примеру, двадцать. Солгал ты в другом – сказав, что она не отличалась красотой.

– По лицу видишь, да? Надо же… а я-то думал, что меня не так легко раскусить. Да, ты прав, красива она была на редкость, только об этом не знал никто, кроме меня.

– Тебя и вправду не так-то легко раскусить. Обман разоблачило отнюдь не твое, другое лицо.

– Так ты ее видел, значит? Мою Дзитту? Еще до того, как покинул наш прежний круговорот?

– Нет, только что. Нынче вечером. Что тебя привело ко мне?

Подойдя к приотворенному окну, я распахнул раму настежь.

– Шпионка. Это же Фава, так?

Я кивнул.

– Повесить бы ее следовало…

– Тогда вешай меня. Это ведь я устроил ей бегство.

Инклито отрицательно покачал крупной, крупнее, чем у большинства, головой, венчавшей толстую, куда толще, чем у большинства, шею.

– Она ж всего-навсего мелюзга! Девчонка. Вешать такую – это ж… смотреть тошно. Знаешь, не стану говорить, будто ты правильно сделал, но рад. Рад, что дело так обернулось.

– Я тоже.

– А дюко что? Уже выступил? Ты вроде бы говорил, да.

– Нет, ошибаешься. Я сказал, что так думаю. И что, если он еще не выступил, то, наверное, выступит в течение дня. Точнее я ничего сказать не могу.

– А нам в холмах его нужно встретить, – пробормотал Инклито, поднявшись на ноги и машинально отирая о рубашку огромные, вдвое больше, чем у собственной дочери, ладони. – Не то выберется в низины, на пойменные луга, где кавалерию развернуть можно, и дело кончено. А ты ведь вовсе не штурмовик? Не боец? Помнится, сам так сказал… однако повоевал, было дело, и даже – вон, под пулю попал.

С этим он точно указал пальцем на мою рану, хотя ее и прикрывали ризы с рубашкой.

– Вон она, рана, в боку. Навылет. Не беспокоит?

Я лишь неопределенно пожал плечами. Если уж писать правду – Крапива, тебе сего не стоит читать вовсе, – я вслушивался в пение Взморник, разносившееся над волнами в сотне лиг от меня.

– А тот человек, из поселения к югу? Которого тамошние звали раджаном? Похоже, из него полководец вышел прекрасный. Эко говорит, у другого поселения было куда больше людей, а он все равно побил их. За счет мозгов и волшбы.

Главным образом, за счет везения.