– Она воровка… нет, даже хуже воровки, – к немалому моему удивлению добавила Вечерня.

– Вот именно, – поднимаясь с кресла, подтвердил я. – Эта двурукая паучиха избавляет нас от крыс, но остается паучихой, понимаешь?

– А ты… Решатель, вот кто! – выпалил малыш Лал. – Другие говорят, говорят, говорят, а ты – раз, и решаешь: так, мол, и так!..

– Верно, – согласился я, – только решать все и за всех мне не по силам. К примеру, решать, нужно ли слушаться матушку, должен ты сам… и нести ответственность в случае непослушания – тоже. Скажи, Лал, как ты поступишь, если эта женщина в красном платье постучится к вам в дверь?

– На порог ее не пущу! – непреклонно объявил мальчуган.

– Прекрасно, – подытожил я. – Возможно, со временем из тебя вырастет такой же важный, уважаемый человек, как твой дедушка.

С тех пор миновало четыре дня. Может статься, Джали уже взялась за дело. Надеюсь, что так… но пока ничего об этом не слышал.

С раной хуже. Вечерня говорит, из-за дождя, но, по-моему, я просто переусердствовал, поднимая ту здоровенную каменную плиту на рыночной площади. Возможно, отсутствие новостей насчет Джали только к лучшему.

Лодыжка в дождь ноет, не переставая.

Пожалуй, затеяв описать томительно медленный путь вверх по великой реке, проделанный со Взморник, Крайтом и Малышом, во всех подробностях, я потрачу еще столько же этой тонкой рисовой бумаги, сколько уже исписал.

Нет, это, знаешь ли, слишком. Бумага здесь дорога, и я уже не раз был близок к тому, чтоб выступить с предложением о постройке собственной мельницы. Катаракты (хоть верхние, хоть нижние) обеспечат напор куда больший, чем наш узенький ручеек на острове Ящерицы… однако, пока сражения продолжаются, ни о каком строительстве не может быть и речи, а как только они завершатся, я уйду.

Куча бумаги… и, сказать правду, я мог бы написать на ней множество интересного. В низовьях, близ Уичотэ, главным препятствием оказалось безветрие. Река там весьма широка, однако надежд на хороший ветер, нередко оправдывающихся в открытом море, обычно не оправдывает даже самая середина ее русла, а стоило нам, начав лавировку, приблизиться к густо поросшему лесом берегу, ветер тут же утихал. По счастью, течение не отличалось быстротой, и вперед мы зачастую двигались благодаря мне и Малышу, усаживавшимся на весла. Выше я писал, как огорчился, услышав от Крайта, что до Пахароку мы дойдем дней за десять. Как выяснилось, огорчался я зря, поскольку не раз, досыта намучившись с веслами, жалел о невозможности завершить плавание сию же минуту. А сколько раз мы останавливались поужинать ввиду того самого места, где бросили якорь накануне вечером!..

Еще где-то здесь же нужно отметить, что нападали на нас всего один раз. Как-то, пока Крайт был в отлучке, а мы со Взморник спали, около полудюжины человек подобрались к шлюпу вплавь. Малыш и пара выстрелов из пулевого ружья обратили их в бегство, причем один оставил нам на память длинный нож, с тех пор верно служивший Взморник оружием и инструментом. По сути, никакого вреда нападение не причинило, но приучило меня становиться на якорь подальше от берегов тамошних рек, как я неуклонно и поступал впредь. В качестве дополнительной предосторожности я также взял за правило, покончив с ужином и погасив огонь в ящике с песком, проходить еще хоть немного и останавливаться на ночь лишь с наступлением полной темноты, когда нас не разглядеть с берега.

Отыскав Пахароку, Крайт навещал его почти каждую ночь и, следовало полагать, там же кормился. В пути он попросил у меня разрешения (и получил его) оставить нас, обнаружив, что шлюпка вот-вот улетит, а взамен не раз заверял меня, что, верный слову, данному, когда вызволил меня из ямы, продолжит служить нам проводником, пока это не связано с риском упустить шлюпку самому.

Особую, постоянную трудность представляла собой провизия. Почти все мясо, закопченное Взморник, стухло – возможно, оттого, что коптилось недосушенным, а может, потому, что отсырело в пути. Кое-чем из съестного – главным образом, пресловутым пудингом, о котором я уже рассказывал, и мешком кукурузной муки – мы разжились в Уичотэ, но через неделю хода мука иссякла, а пудинг (некогда казавшийся вечным, словно каменный) начал убывать с настораживающей быстротой. Нас с Малышом Взморник снабжала речной рыбой, выловленной руками, хотя сама поначалу отказывалась ее есть. Еще она при всяком удобном случае отправлялась на поиски лесных ягод, изрядно нас радовавших, если их удавалось найти, а мы с Малышом, прихватив пулевое ружье, ходили в лес на охоту.

Тем немногим из вас, читающих мою повесть, кто отважится пуститься в путь к берегам западного континента, скажу следующее. Главные опасности, поджидающие вас там, – это голод и холод. Обе они куда хуже, страшнее враждебности обитателей Затени и уж точно в тысячу раз страшней самых опасных из тамошних зверей.

(На Зеленом дела, кстати заметить, обстояли иначе. Возможно, когда-нибудь я напишу и об этом, пусть даже в существование обитающих там чудовищ никто не поверит. Если не брошу писать, придется изображать обитающих в джунглях Зеленого зверей куда меньше, куда неповоротливее, чем они есть.)

Голод и холод терзали нас, как я уже говорил, постоянно, причем каждая из этих напастей придавала другой уйму сил. На холоде изголодавшемуся не согреться, даже укутавшись одеялом и подсев к костру, а в человеке здоровом и сытом холод очень быстро пробуждает зверский аппетит. Уплывая с острова Ящерицы, я взял с собой несколько перемен одежды, одеяло из теплой шерсти и несколько кип бумаги для обмена на припасы в Новом Вироне, почти сразу же у меня и украденной. Нож бросил мне в лодку Жила, расквитавшись за иглострел, а Мозг, проявив немалую щедрость, снабдил меня запасом провизии, пулевым ружьем, боеприпасами к оному и упоминавшимися выше от случая к случаю серебряными безделушками. На них я выменял еще кое-какую провизию (включая уксус, растительное масло, перец черный, перец красный и сушеный базилик), пару весел, новый гарпун и еще всякого по мелочам, после чего счел себя подготовленным к дальнему плаванию вполне.

Счел… и просчитался. Здесь возникает соблазн пуститься в пространные рассуждения о перчатках, чулках и башмаках. Бывало, я, не задумываясь, обменял бы шлюп на теплую шерстяную шапку и пару крепких, теплых кожаных перчаток… однако, подолгу размышляя о том либо ином предмете, всерьез рискую безнадежно запутать дело, не добравшись до сути.

А суть в том, что нагрузить лодку запасами пищи, достаточными для столь беспечно предпринятого мною похода, попросту невозможно. Даже если б весь груз составляла только провизия, этого не хватило бы. Как же быть? Выход один: загрузить лодку в разумных пределах, взяв с собою как можно больше съестного, причем отдавая предпочтение съестному (особенно фруктам и овощам), хранящемуся неделями, а лучше – месяцами. Мы, как я уже отмечал, рыбачили и охотились, однако жить исключительно на мясе и рыбе, во-первых, не слишком полезно для здравия, а во-вторых, однообразие очень скоро изрядно надоедает. Лучшим подарком, полученным от Мозга, я считаю вовсе не пулевое ружье, а бочку яблок. Пока мы добирались до Пахароку, я всем сердцем жалел, что при мне таких не оказалось полдюжины. Еще здесь нужно добавить, что каждый день, потраченный на охоту и сбор лесных ягод либо орехов, – день, потерянный даром, а с добычей нам везло далеко не всегда.

Возможно, здесь еще следует отметить, что опустевшую бочку я разбил, а клепки пустил на дрова. Сохрани я ее в целости да сложи туда закопченное Взморник мясо крушибыка, большую часть стухшего от сырости, удалось бы спасти.

С одеждой в Уичотэ, на базаре, оказалось небогато, хотя шкурами и кожами торговали во множестве. Там мы со Взморник обзавелись меховыми шапками наподобие капюшонов, прикрывавшими не только уши да шею, но и верхнюю часть спины; мягкими, точно масло, ровдужными рубашками из шкуры зелюка (свою я носил под куда более жестким одеянием, сработанным Он-Загонять-Овцы), просторные меховые шубы и неуклюжие меховые рукавицы, и, разумеется, одеяла – куда теплее, толще прихваченного мной с острова Ящерицы. Все эти приобретения наглядно показывают, какого рода одежда необходима для подобного похода. Ко всему этому советую прибавить еще прочные брюки – пары три-четыре, не меньше; по крайней мере, две пары рыбацких сапог и дюжину пар шерстяных чулок.