– Если так, – сказала на это ингума, – значит, здесь, в вашем городе, мне и следует назваться Ложью… верно я выговариваю?

Тут к нам вернулся Мехман с теплой водой, мылом и полотенцем.

– Подноса у меня, к стыду моему, нет, раджан.

– Этого нужно стыдиться мне, а не тебе, – ответил я. – Я должен положить тебе лучшее жалованье и положу непременно. И поднос подарю. Вот этой ингуме хочется, чтоб мы называли ее именем, означающим «ложь», «лукавство», «обман»… как это будет по-местному?

– Джали.

– Благодарю тебя. Джали, этого человека зовут Мехман. А эту злобную женщину мы, Мехман, как ты и предложил, будем звать Джали.

Мехман поклонился ингуме.

– Так вот, Джали, – продолжил я, – первое: Мехману и его народу никакого зла не чинить.

– Я в твоей воле.

– Взгляни на него внимательно. Ни я, ни Вечерня на местных жителей не похожи, зато Мехман – типичный средний гаонец. Типичный житель нашего поселения: высокий, смуглый, но нос, рот и глаза – почти такие же, как у меня.

– Местных я видела, раджан.

– Прекрасно. Все они – мой народ. Чинить им зло нельзя. Нельзя ни при каких обстоятельствах, иначе… сама знаешь, как я поступлю.

– Будет исполнено, раджан. Однако я должна чем-то жить.

– И далеко не только жить, что понимаем мы оба. К этому я и собираюсь вот-вот перейти.

– А вдруг сюда явится еще ингума и нападет на кого-нибудь? – вмешалась Вечерня. – Мы ведь можем подумать, что это она.

– Действительно, можем. И вот поэтому она предупредит прочих ингуми, чтоб держались подальше… если, конечно, ей хватит здравого смысла. Далее. Джали, Вечерня родом из другого поселения, чужеземного поселения под названием Хань, воюющего с нашим поселением. Перед тобой юная ханька, куда привлекательнее подавляющего большинства.

Ингума замерла, не сводя голодного, остекленелого взгляда с лица Вечерни.

– Понимаю, раджан.

– Нападать на простых ханьцев либо жителей любого другого поселения тебе запрещается тоже. Однако штурмовики – все и каждый, бьющийся против нас, – дело другое. Они и есть твоя законная дичь.

Джали хотела было возразить, но тут же умолкла.

– Для тебя их более чем достаточно. Если хочешь, можешь также охотиться на их верховых лошадей и вьючной скот.

Ингума отрицательно покачала головой.

– Весьма великодушно, раджан, но от этого я откажусь.

– Сарказмом здесь дружбы не снискать.

– Разве я могу найти здесь друзей, раджан?

– Таким образом – нет. Согласна ли ты охотиться на ханьских штурмовиков, как я предлагаю?

– Я в твоей воле. Но хорошо бы мне раздобыть какую-нибудь одежду, – заметила Джали, огладив ладонями истощенное, с виду вполне человеческое тело. – И парик либо какой-нибудь головной убор. А также пудру, румяна и духи.

Я бросил взгляд на Вечерню. Та, понимающе кивнув, поспешила наружу.

– И пару-другую каких-нибудь побрякушек, раджан, если это не чересчур.

– Уверен, об этом Вечерня тоже как-нибудь догадается. Девушка она на редкость разумная.

Тут в комнату вошел Мехман с испускающим пар чайником и парой чашек, и я заверил его, что Вечерня вскоре вернется.

В третий раз ополоснув руки, я отхлебнул чаю и с благодарностью кивнул Мехману.

– Однако это еще не все, – предупредил я Джали.

– Еще поручения, раджан? Еще обязанности? Для меня?

Голос ее сделался столь женственным, что дух захватывало.

– Пусть будет так. Известно ли тебе, что там же, на площади, погребены другие ингуми?

Ее пустые глаза полыхнули огнем.

– Нет. Мы никогда не мучили вас так, как мучите нас вы.

– Так вот, я знаю, где именно они захоронены. Ханьцы – наши враги, но это касается только их бойцов. Об этом тебе уже сказано.

Мехман принес чашку ароматного чая для себя самого, и еще одну для Джали, и я указал ему на кресло.

– Не намерен ли ты, о милосерднейший раджан, откопать их и тоже заставить драться с врагом?

– Возможно. Вдобавок к охоте на силы ханьцев, я поручаю тебе любыми средствами, на твое собственное усмотрение, ослаблять их. Чинить им всевозможные неудобства. От подсказок, помня коварство и хитроумие вашей расы, воздержусь. Полагаюсь на тебя целиком. Делай все, что сочтешь нужным, – главное, не во вред нам.

– Понимаю, раджан.

– Сочтешь сделанное настолько внушительным, что о таких достижениях следует известить меня, возвращайся сюда. Мой дворец здесь, в том же саду, что и этот домик. Если день будет приемный, судебный, приходи на суд. Если нет, спросишь Вечерню… еще ее зовут Чота.

– Твои слуги могут выявить меня, раджан.

– Позаботься, чтоб не выявили. Если сделанное вправду серьезно ударит по врагу, мы с тобой, взяв Мехмана и Вечерню, спасем второго из твоих сородичей – в точности так же, как спасли тебя, и на тех же условиях. Пошлем его – или ее – против ханьской орды, подобно тебе. Когда любой из вас добьется выдающегося успеха, извлечем из земли третьего… и так далее.

– А выиграв свою войну, ты освободишь меня от данного слова? – настороженно, с непроницаемым лицом уточнила ингума.

– Именно.

– А остальных наших, до сих пор заживо погребенных в могиле, спасешь?

– Нет, – ответил я, покачав головой, – но объясню тебе и прочим освобожденным, где их найти. Если угодно, освобождайте их сами.

Ингума задумчиво, без спешки кивнула.

Вскоре после этого к нам вернулась Вечерня с платьем алого шелка, перекинутым через локоть, и парой украшенных изысканной инкрустацией ларчиков.

– Вот здесь туфли, – пояснила она, вручая один из них Джали, – хороший браслет слоновой кости и мое колечко, тоже слоновой кости, только не самое лучшее. У нас, в Хане, женщины не обвешиваются уймой бронзовых колец, как местные.

– Духи, – прошептала Джали. – Духи нужны обязательно.

Открыв ларчик, она извлекла на свет вычурный пузырек.

– Это не те, хорошие, что ты подарил, – сообщила мне Вечерня. – Это мне в Хане дали с собой, отправляя сюда.

Стоило ей умолкнуть, комната окуталась облаком густого, пряного аромата.

– Так много не надо, – предостерегла она Джали.

Джали рассмеялась – так мрачно, так торжествующе, что я невольно задумался, не совершил ли серьезной ошибки, спустя не одну неделю тревог и колебаний решившись испытать судьбу.

– А здесь дамская дорожная шляпка, – продолжила Вечерня, открыв второй, гораздо больший ларчик и запустив руку внутрь.

Шляпка оказалась широкополой и плоской, наподобие огромных размеров блюдца или суповой тарелки, туго сплетенной из белой соломки и перевернутой кверху дном.

Тут в дверь постучались. Мехман в ожидании указаний взглянул на меня, и я спросил, ждет ли он гостей.

– Дочку с ее мальчуганом.

– Надевай платье и ступай, – велел я Джали. – Что нужно делать, тебе известно.

Ингума проворно сунула ноги в туфли и натянула платье.

– Лучше бы ночью.

– Вокруг почти все еще спят, – успокоил ее я и повернулся к Вечерне. – Ларчик с румянами и прочим ты ей оставишь?

Вечерня кивнула.

Дочь Мехмана вновь постучала в дверь, и я велел Мехману впустить их, а для Джали добавил:

– Как только войдут, уходи сразу же.

Ингума – ясное дело, не показав настоящих зубов, – одарила скромную женщину с сыном лучезарной улыбкой и, придерживая дорожную шляпку, помчалась по мягкой зеленой траве со всех ног, так, что платье Вечерни вздулось за ее спиной парусом.

Мехман поклонился вошедшим.

– Моя дочь Зихра, раджан. Мой внук Лал.

Одетая проще простого, да еще вымокшая до нитки, его дочь исподлобья взглянула на нас с Вечерней и склонилась едва ли не до земли.

– Мы с рани заглянули к твоему отцу обсудить расширение грядок под лечебные травы, и тут нас застал дождь, – объяснил я.

Малыш Лал раскрыл было рот, но мать шикнула на него, не позволив сыну сказать ни слова.

– Ну а теперь нам пора во дворец, – продолжил я, – но прежде я должен сказать тебе нечто очень и очень важное. Уверен, после того как мы уйдем, твой отец подтвердит все сказанное. Доверять женщине, выпровоженной мной одновременно с вашим приходом, нельзя. Да, ты видела ее со мной и моей женой, но не подумай, будто это значит, что я верю ей, что ей следует повиноваться.