Она закрыла глаза, сделав трудный вдох, и сон растворился в небытие.

Хелена вскочила с испугом, охваченная паникой. Она поднялась в кровати, ковыляя, пока комната плыла перед глазами. Опершись, вырвала иглу из руки и свалилась с кровати.

Было что-то важное, что ей нужно было сделать —

Её ноги едва выдержали, когда коснулись пола. Она споткнулась, но удержалась. Вспышка боли пронзила руки, но она не обратила на это внимания.

Она должна была что-то делать.

Но что именно?

Она не могла вспомнить.

Она ждала. Ей нужно было быть готовой к…

Знание мерцало где-то рядом, чуть вне досягаемости, но она ощущала его.

Не ломайся.

Она обещала…

Что? Что она обещала? Думай, Хелена.

Теперь ей нужно было вспомнить. Она прижала руки к вискам.

Перед глазами плясали красные пятна. Боль разрасталась, пока не стала больше, чем она сама.

Феррон появился перед ней. «Что—»

Она безумно уставилась на него. «Я жду — я обещала, что буду ждать —»

Боль пронзила её мозг, и мир раскололся пополам.

Когда её зрение прояснилось, Ферон всё ещё стоял перед ней, но его глаза стали тускло-серыми, а волосы потемнели от теней, когда он ринулся к ней.

Она инстинктивно отшатнулась назад, пальцы хватали воздух, пытаясь найти —

Он исчез.

Комната треснула.

Перед ней сидела Илва Холлфаст, её лицо было напряжённым. «Мы проигрываем войну».

Прежде чем Хелена успела ответить, Илва исчезла. Хелена падала.

Нет… она не падала.

Феррон схватил её за горло и врезал головой о пол. Его глаза сузились в щелочки.

В рот хлынула ледяная вода.

Всё потемнело, стало ледяным. Она оказалась окружена водой. Она увидела Лука — он царапал себе горло, пальцы оставляли борозды на коже.

Лила с коротко остриженными волосами свернулась у стены и плакала. — Я совершила ошибку.

— Разве я не заслуживаю чего-нибудь в ответ, чтобы согреть моё холодное сердце.

Жёсткий поцелуй, когда её прижали к стене. — Ты, похоже, довольна, что успешно продала себя.

Матрона Пейс стояла позади, глядя через её плечо. — Лила Бэйард — не единственная, из-за кого Вечное Пламя будет сильно страдать.

— Ты моя. Ты поклялась мне. — Слова прорычали ей в ухо.

Ян Краутер, живой, с узкими и злыми глазами: — Ты скорее уничтожишь Вечное Пламя, чем спасёшь его.

Сама Хелена, плачущая: — Прости. Прости. Прости, что я сделала это с тобой.

Всё вокруг разваливалось на осколки, когда Феррон снова появился — лицо побелело от ярости, а глаза светились тем самым неестественным серебристым светом.

— Я тебе предупреждал: если с тобой что-нибудь случится, я лично сровняю Вечное Пламя с землёй. Это не угроза. Это обещание. Считай своё выживание такой же необходимостью для Сопротивления, как и выживание Холдфаста. Если ты умрёшь, я убью их всех до единого.

Было словно падение. Прошлое вырвалось наружу, нахлынуло в её разум и поглотило её.

ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 22

Четырьмя годами ранее

Канун солнцестояния, 1785 год П.Д.

На верхнем плато Восточного острова, недалеко от Института алхимии, стоял один из немногих отдельно стоящих домов на Палладинских островах.

Солис Сплендор, старинный особняк семьи Байард, был одним из немногих, переживших стремительный архитектурный взлёт города. Пока большая часть столицы уступала место гигантским соединённым башням, тянущимся всё выше, Байарды сохранили свой дом на его первоначальной земле. Город и новые богачи возвышались над ним, но Солис Сплендор никогда не стремился подниматься — он довольствовался тем, чтобы процветать в тени Института и Башни алхимии.

Семья Байардов была настолько неотъемлемой частью Института, что Хелена порой забывала, насколько близко находилось их родовое имение — и насколько они были богаты.

Даже во время войны, хоть и поддерживаемый кое-как, Солис Сплендор оставался прекрасным и поражал своими размерами — даже как лазарет. Его просторные залы теперь были заполнены рядами коек для тех, кто был слишком тяжело ранен, чтобы вернуться на фронт, — чтобы Штаб не переполнялся ранеными. Рея Байард занималась этим ещё до того, как её муж стал одним из постоянных постояльцев.

Хелена стояла у подножия ступеней, ведущих к парадной двери, собираясь с духом, чтобы постучать. Воздух был настолько холодным, что нос онемел, а кончики пальцев ныли даже сквозь лайковые перчатки. Первый день зимы — но мороз держался уже много месяцев.

Зимнее солнцестояние должно было символизировать надежду на свет и тёплые дни, но после пяти лет войны в это верилось с трудом, как бы ни удлинялся день и ни теплился огонь в сердцах.

Когда стоять на морозе стало невыносимо, Хелена поднялась по ступеням и нерешительно постучала.

Дверь распахнулась почти сразу — на пороге стоял Себастьян Байард, дядя Лилы и Сорена. Он был высоким, гибким мужчиной с бледной кожей и волосами, почти сливавшимися по цвету друг с другом. Единственным цветом в нём были мягкие голубые глаза, которые всегда, казалось, искали что-то, чего в мире больше не существовало.

Он был главным паладином при Принципате Аполло, среди прочего, и теперь, находясь в резерве, всегда выглядел настороженно-трагично, словно собака, ждущая, когда вернётся хозяин.

— Хелена, — сказал Себастьян, приглашая её войти. — Рад, что ты пришла. Рея очень надеялась, что ты появишься.

Когда Хелена вошла в тёплый дом, у неё в животе всё сжалось в тугой узел. Она сняла пальто, но перчатки оставила.

Мимо пробежали несколько детей — тихие, бледнолицые, но с сияющими глазами. Некоторые были так молоды, что никогда и не видели дня без войны. Они уже привыкли не путаться под ногами и заботиться о себе сами, но для них солнцестояние всё равно оставался временем чудес.

Парадные комнаты всё ещё использовались по назначению, и теперь они были полны людей — некоторые сидели в инвалидных колясках, другие опирались на костыли или были в бинтах, а кто-то выглядел вполне здоровым, хотя и не бодрым духом. Атмосфера праздника никак не сочеталась с уютным светом и теплом, с весёлой музыкой, звучавшей из граммофона: разговоры велись вполголоса, и в них слышалась усталость.

— А вот и она! — голос Лилы прорезал общий гул. Она поднялась с другого конца гостиной. Её светлые волосы, как всегда, были заплетены в корону вокруг головы, отчего она казалась ещё выше. Люди расступались, пока Лила шла через комнату, ловко перепрыгивая на сверкающем протезе через стулья и столы.

Для неё это было непривычно демонстративно, но Хелена знала — Лила отчаянно старалась доказать, что полностью восстановилась после ранения и готова вернуться на фронт.

Решение должен был принять Совет через три дня. Предстояло официальное слушание, и Хелену, как целительницу и одну из алхимиков, участвовавших в разработке титаново́го основания протеза, также собирались опросить, чтобы определить, может ли Лила вновь исполнять обязанности главного паладина.

Ледяно-голубые глаза Лилы скользнули по лицу Хелены, мгновенно всё оценивая.

— Ты выглядишь замерзшей. Иди сюда. У Люка есть огонь, он тебя согреет.

Они подошли к группе, от которой Лила только что отделилась — все были из одного батальона.

Они сидели вокруг камина, а в центре — Люк, их богом отмеченный Принципат. Он сидел, сутулясь, как школьник, и кончиками пальцев играл с пламенем. При каждом его движении языки огня принимали причудливые формы и плясали по поленьям, словно акробаты, озаряя его лицо золотистым светом.

Люк был меньше почти всех — и по телосложению, и по росту, за исключением некоторых девушек. Даже близнец Лилы, Сорен, которого считали невысоким для паладина, превосходил Люка на несколько дюймов.

Говорили, что это как-то связано с пироманами: они обычно миниатюрны, но некоторые ,насмехаясь , отмечали, что ожидание, что Принципат женится на более низкой женщине, тоже могло быть связано с тем, что рост их поколения постепенно уменьшался.