Она выходила искать каждый день, одержимая надеждой найти хоть какой-нибудь забытый росток, пока ее не начали мучить головные боли и тошнота. Сначала тупая боль в затылке, казалось, с каждой часов становилась всё сильнее. Неделя за неделей всё ухудшалось — пока она больше не могла читать: зрение расплывалось в пульсирующем ореоле боли.

Тяжёлые зимние шторы оставались плотно задернутыми, не пропуская ни луча света. Она ела всё меньше. Когда она не могла ни есть, ни пить, ни встать с постели два дня подряд, Феррон снова появился.

— Ты обещала, что будешь есть, — сказал он.

Она усмехнулась, и голова пронзилась такой болью, будто ей вбили в череп металлический стержень. В глазах потемнело, перед глазами заполыхал кровавый свет. Она застонала, едва переводя дыхание, пока боль не отступила.

— Если бы я даже смогла придумать что-то съедобное, я вряд ли смогла бы это удержать, — сказала она напряжённым голосом. — Тошнота в начале беременности — это нормально. Пройдёт. Статистическая вероятность смерти от этого крайне мала.

Она почувствовала, как воздух вокруг изменился: Феррон напрягся, будто её слова его испугали.

— Моя мать чуть не умерла, — сказал он.

Казалось, что в его словах скрыт какой-то смысл, который она должна была понять, но голова болела слишком сильно, чтобы разбираться.

Феррон не уходил. Он всё ещё стоял рядом с её кроватью, пока она не погрузилась в изнуряющий сон.

Несколько дней спустя он привёл Страуд.

— Я не могу представить, что Плата за анимансию уже проявилась, — громко говорила она, входя в комнату. — Обычно это развивается только в последние месяцы. Но она была целительницей… Возможно, у неё осталось меньше жизненной силы, чем мы предполагали.

Она остановилась рядом с Хеленой, почти не глядя на неё. Без предупреждения она откинула одеяло и задвинула ночную рубашку Хелены к её животу.

Хелена вздрогнула, и Феррон отведён взгляд.

— Пока ещё рано, но я думаю… — Страуд порылась в сумке и достала резонансный экран.

Страуд держала экран левой рукой, а правая покоилась на нижней части живота Хелены. Её резонанс проникал сквозь кожу, а газ внутри стекла принимал серию неопределённых форм. В отрицательном пространстве что-то маленькое пульсировало так быстро, что казалось, будто трепещет.

Хелена уставилась, потрясённая.

— Вот, — удовлетворённо произнесла Страуд. — Ваш наслед… — она осеклась. — Ну, пожалуй, правильнее будет сказать — потомство.

Лицо Феррона побледнело до пепельного оттенка.

Страуд убрала руку. — Всё выглядит нормально, никаких отклонений я не вижу. Вы проверяли её мозг в последнее время?

Феррон покачал головой.

Страуд цокнула языком, но кивнула. — Учитывая её судороги, пожалуй, лучше ничего не тревожить на таком хрупком этапе. — Она положила ладонь Хелене на голову, выпустив едва ощутимую волну резонанса. Хелена вздрогнула от боли. — Если она и правда анимант, то, полагаю, головные боли она вызывает сама, так что здесь ничего не поделаешь. Более того, это может подтолкнуть восстановление её воспоминаний.

Глаза Феррона сузились. — Что ты имеешь в виду?

Страуд снова натянула на Хелену одеяло. — Если Верховный Некромант прав, она прячет воспоминания, удерживая их внутри себя с помощью внутреннего резонанса. А значит, скорее всего, большая часть её энергии уходит именно на это. Это может объяснить её вялость — вряд ли процесс идёт эффективно. А теперь она беременна. У неё просто не хватит сил поддерживать и то, и другое, особенно если этот эмбрион — анимант. Верховный Некромант утверждает, что его сила была настолько велика, что он высосал из матери всю жизнь ещё в утробе и родился из её тела прямо на погребальном костре. Нам нужно следить за Марино. Если повезёт, мы получим и ребёнка, и воспоминания — до того, как её настигнет Плата.

— Ты не подумала упомянуть это раньше? — голос Феррона был холоден и остёр, как бритва.

Страуд едва пожала плечами. — Не то чтобы у меня было много данных для теорий, — сказала она язвительно. — Можете спросить у своего отца. Он у нас, как-никак, главный эксперт.

Что-то неуловимое мелькнуло на лице Феррона. — Не стал бы рассчитывать на его сотрудничество в этом вопросе.

— Что ж, — произнесла Страуд, — я могу поставить капельницу, но это всё, что могу сделать.

Страуд ушла, но Феррон остался.

Хелена закрыла глаза. Теперь она поняла: от неё ожидали смерти. И все это знали с самого начала.Она лишь надеялась, что смерть придёт слишком рано, чтобы беременность успела стать жизнеспособной.

Перед внутренним взором вспыхнуло то самое дрожащее пятно на резонансном экране.

Грудь сжалась, сердце колотилось, будто она бежала без остановки.

Матрас чуть прогнулся — прохладные пальцы коснулись её щеки, откинули прядь волос и задержались на лбу.

Через несколько дней пришёл врач и вставил в её левую руку капельницу.Теперь её дни подчинялись однообразному ритму капель — солевой раствор и лекарства, мерно падающие в стеклянной колбе.

Утренняя тошнота постепенно отступила, но головные боли — нет. Если уж на то пошло, они стали только сильнее.Хелена почти не могла двигаться. Врачи приходили один за другим, осматривали, щупали, проверяли — и уходили, не говоря ничего полезного.

Когда они исчезали, Феррон садился на край кровати и разглаживал её волосы. Иногда он брал её руку — его пальцы двигались рассеянно, почти машинально. Сначала Хелена подумала, что он просто играет с её пальцами, а потом поняла, что он массирует их.

Он всегда начинал с ладоней, осторожно, чтобы не согнуть запястья и не задеть кандалы, и медленно переходил к кончикам пальцев, сустав за суставом. Судороги от этого случались реже, и потому она позволяла ему, но говорила себе, что ей это не нравится.

Она исхудала настолько, что кандалы болтались на руках, и сквозь прорези, где они врезались в кожу, стали видны тонкие трубки, проходящие под кожей.

Некротралл , которая чаще всего присматривала за ней, казалась всё более тревожной — настолько, что Хелена начала сомневаться, действительно ли та была некротраллом , а не живой женщиной.

Она всё время была рядом с Хеленой — безмолвно, с едва заметной заботой, — подносила ей тёплые настои мяты и имбиря, прозрачные бульоны, ломтики подсушенного хлеба.

Осторожно мыла губкой, расчёсывала и заплетала волосы в свободную косу, чтобы те не спутывались.Для горничной она слишком умело обращалась с больной — будто имела опыт сиделки.

Феррон тоже начал «кружить» вокруг неё. Ему приходилось уезжать — на охоту, на поручения Морроу, — но большую часть времени он проводил в её комнате.

Иногда входил прямо в дорожной пыли и грязи, лишь бы убедиться, что она ещё жива, прежде чем переодеться или умыться.

Он почти не говорил и редко смотрел ей в глаза, но присутствовал постоянно — сидел рядом часами, сжимая её руку, будто этим мог удержать её от того, чтобы уйти.

Страуд появилась снова, когда Хелена уже едва приходила в сознание.

Она слышала обрывки — о том, что никто не ожидал, что всё зайдёт так далеко; что виновата, возможно, трансмутация в мозге; что срок слишком мал, чтобы надеяться на жизнеспособность.

Снова упомянули Атреуса.

Хелене снилось, будто вся комната залита лунным светом. Но свет не падал из окна — он исходил от Феррона.Его глаза светились странным серебром, и он сидел рядом, держа её руку в своей.Только теперь её ладонь лежала у него на груди — и она чувствовала, как бьётся его сердце.

Ей всё время казалось, будто должно произойти что-то, но ничего не происходило.

Мёртвое онемение в запястьях будто превратилось в бездонную яму.

Она чувствовала себя песочными часами, в которых сыплются последние крупинки песка. Всё почти кончено. Она уходит.

Мир перевернулся — кто-то резко дёрнул её вверх и сжал, прижимая к себе.

— Останься… пожалуйста… останься

Свет усилился, и её охватило странное ощущение — тепло, словно изнутри груди, знакомое, хотя она была уверена, что никогда раньше ничего подобного не испытывала. Постоянное напряжение в груди, как натянутая до предела нить, постепенно исчезло.