Она отпрянула, разворачиваясь и лихорадочно ища взглядом свою одежду.

— Что ты делаешь? — Каин подался вперёд и схватил её за щиколотку, когда она ещё не успела даже доползти до края кровати.

— Думаю, мне пора идти, — пробормотала она, чувствуя, как сжимается горло, и пытаясь высвободиться.

— Почему?

Сердце у неё подступило к самому горлу. — Я знаю, ты этого всего не хотел. Я не хотела делать вид, будто всё в порядке.

Лицо у него ожесточилось, и он рывком потянул её обратно через кровать.

Она отчаянно попыталась вырваться. — Можно я... хотя бы оденусь, прежде чем ты начнёшь злиться? Пожалуйста.

Он уставился на неё. — Я не о себе говорю. Я о тебе.

— Обо мне? — Она настолько растерялась, что даже перестала сопротивляться.

— Да. О тебе. Сопротивление вцепилось в тебя, как паразит, а ты решила, будто всё прекрасно только потому, что они милостиво оставляют тебя в живых, пока жрут?

— Всё не так, — резко сказала она.

— Шесть лет в военном госпитале. Скольких людей ты для них спасла? Сама, наверное, уже не знаешь. Но им этого хватило? Нет. В тот же миг, как можно было выжать из тебя ещё какую-то выгоду, тебя продали ради портов. С рабочими лошадьми и то обращаются лучше; как только от тебя не осталось бы пользы, тебя пустили бы на клей. — Он скривился. — Хотя, наверное, так было всегда. Только боевых жеребцов вроде Байардов отправляют на покой в деревню.

— Замолчи, — отрезала она, резко лягнувшись и вырываясь. Щёки у неё горели от злости. — Думаешь, я не знаю, что мной можно пожертвовать? Когда ты при каждом удобном случае мне об этом напоминаешь? Только ты не имеешь никакого права на это злиться, потому что сам в этом замешан ничуть не меньше них. Ты знал, что происходит, а я — нет, и всё равно выбрал быть таким жестоким. По крайней мере, Ильва и Кроутер манипулировали мной ради дела. — Она отвернулась. — А ты вообще когда был хоть сколько-нибудь добр?

Он молчал. Она тоже смотрела в сторону.

— Прости, — сказал он спустя мгновение.

Она коротко, безрадостно усмехнулась. — Да, ты уже извинялся. Но ты не меняешься, а значит, это не так уж много значит.

— Ты права.

Он сел на край кровати и закрыл лицо руками. — И за это тоже прости. Я никогда не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Я знал, с какой миссией тебя прислали, и был уверен, что останусь невосприимчив, но когда понял, что для тебя всё по-настоящему, — когда это начало срабатывать и я почувствовал, что сам проваливаюсь в ловушку, которую выбрал, — я готов был на всё, лишь бы заставить тебя остановиться. Мне даже в голову не пришло, что тебе они ничего не сказали.

Она прикусила щёку изнутри. — Они решили, так я буду убедительнее.

Он медленно кивнул. — Я думал, если буду достаточно жесток, ты просто сдашься. Что у тебя есть предел, и стоит мне его нащупать, как ты перестанешь... находить способы заставать меня врасплох именно там, где больнее всего. — Он тяжело выдохнул. — Я слишком долго жил, ожидая предательства, и не хотел начать по-настоящему чувствовать, когда оно случится. Я правда пытался сделать тебе больно. Но мне бесконечно жаль, что я это сделал.

Она смотрела на горизонт и медленно качала головой. — Я не знаю, почему продолжала. Просто иногда у тебя были такие моменты, когда я видела, насколько мало в тебе настоящего. Когда ты забывал притворяться, ты всегда казался таким одиноким. И я тоже была одинока. — Она посмотрела на шрам у себя на ладони. — Раньше мне казалось, что мы с тобой как зеркальная противоположность друг другу. А теперь... — Она взглянула на него и протянула руку. — ...мне всё больше кажется, что на самом деле мы почти одинаковы.

Он переплёл с ней пальцы и притянул к себе, и на этот раз она позволила ему заключить её в объятия, уткнувшись лицом в изгиб её шеи.

Жизнь не была холодной.

Потом он немного отстранился, чтобы смотреть на неё. Она видела, как двигаются его глаза, изучая её по частям, будто ему не хотелось пропустить ни одной мелочи.

Его ладони поднялись к её горлу — тёплые, собственнические; большой палец накрыл шрам у неё под челюстью, а сам он поцеловал её между бровей. — Ты гораздо лучше меня. Этот мир тебя вовсе не заслуживает.

Она покачала головой. — Я просто могла выжить, не заходя так далеко, как пришлось тебе. Это не делает меня лучше.

— Ты сохраняешь людям жизнь. Ты прикасаешься к ним, и твой первый инстинкт — спасти, кто бы это ни был и что бы тебе ни сделал. У нас с тобой этого общего нет. Это куда труднее, чем просчитывать все способы убить человека. И тебе это обходится дороже.

Их лбы соприкоснулись, и она закрыла глаза. Как будто соприкоснулись и души.

Ей хотелось провести в этом мгновении всю жизнь, но её не было уже целый день, и никто не знал, где она. Остаться было нельзя.

— Мне нужно вернуться.

Он не отпустил её. — Тебе стоит поесть.

— Мне нужно идти, — твёрдо сказала она, пытаясь подняться.

— Прими ванну, — сказал он, удерживая её за талию. — Я велю принести сюда что угодно. Всё, что захочешь.

— Каин. — Она сняла с себя его руки. — Ты не можешь держать меня здесь. Мне нужно идти.

Что-то дрогнуло у него в лице, ровно настолько, чтобы показать осколок собственничества, что-то голодное и отчаянное. Потом это исчезло, и он позволил ей встать, а по лицу его разлилось смирение.

Она протянула руку и отвела волосы у него со лба. — Не волнуйся. Я всегда буду к тебе возвращаться.

ГЛАВА 53

Aprilis 1787

ХИМЕРА КАИНА, ОКАЗАВШИСЬ ПЕРЕД ХЕЛЕНОЙ не в бреду, выглядела ещё больше, чем ночью. Когда Хелена оделась и собралась уходить, Каин вместо того, чтобы тайком вывести её через город, поднял её на открытую крышу высоко над землёй. Существо стояло там, потягивалось, зевало, показывая клыки длиннее её пальцев, и распахивало крылья так широко, что они почти накрывали всю крышу.

Химера трусцой, чуть скованно, подошла к Каину, жуткие жёлтые глаза следили за Хеленой, белки были видны, губа предупреждающе задралась.

— Будь умницей, Амарис, — укоризненно сказал Каин, почёсывая химеру за ушами.

Амарис опустила голову, но губа всё ещё оставалась вздёрнутой до самых дёсен, и взгляд не отрывался от Хелены. Наверное, и к лучшему, что ночью Хелена была не в себе; зная, что зверь реален, она никогда бы на него не залезла.

Каин похлопал волчье чудовище по боку, потом опустился на колено и провёл руками вдоль передней ноги. Формой она и правда напоминала лошадиную, но заканчивалась лапой с огромными когтями, похожими на ястребиные.

Хелена отступила ещё дальше, давая больше пространства. Как бы Каину ни хотелось, чтобы они с Амарис подружились, было очевидно, что Амарис не любит никого, кроме него.

— Она не на тебя рычит, — сказал Каин, прежде чем Хелена успела сделать ещё шаг назад. — Беннет неправильно срастил ей ноги, когда создавал её. Каждый раз, когда она растёт, нервы растягиваются, и мне приходится всё исправлять.

— То есть как? — Хелена наблюдала за ним. Было видно, что, проводя пальцами по всей длине конечности, он пользуется резонансом.

— Когда дело касается химер, Беннета волнует только внешний вид. Он насильно подгоняет одно к другому даже там, где это вообще не должно сочетаться. Именно поэтому химеры так опасны: они все бешеные от боли. Обычно они умирают просто потому, что организм не выдерживает стресса. Когда Амарис ко мне привезли, за первую неделю она укусила меня раз пятьдесят. Ты, возможно, помнишь, что спина у меня тогда ещё была в лохмотья. После десятого укуса я едва не свернул ей шею, а потом подумал: да я и сам, будь мне так больно, с радостью бы кого-нибудь кусал. Почему с ней должно быть иначе? Тогда она была совсем щенком, хотя ноги уже как у жеребёнка. Всё время спотыкалась и ломала себе крылья. — Он оглянулся на Хелену. — У меня появилась мысль, насколько боль можно приручить обезболиванием, а ты ещё говорила, насколько порочны сами трансмутации, так что я попробовал исправить то, что было можно. Когда она поняла, что я не собираюсь делать ей больно, кусаться перестала.