Они прошли через дверь в кладовую с архивом, которую Пейс использовала как кабинет.

— Вот сюда, София. Спасибо, дальше я сама, — говорила Пейс, пока Хелену укладывали на походную кровать.

Даже сквозь туман Хелена понимала: она зашла слишком далеко.

Обычно она была осторожна, но в этот раз выбора не было.

Ей было так холодно и так хотелось спать. На неё натянули одеяла, подоткнули со всех сторон. Она слышала голос Пейс, которая называла её дурочкой без капли здравого смысла.

Хелене хотелось только спать. Годами.

Она почувствовала иглу в руке. От неё кожа зачесалась, и когда Хелена попыталась трансмутировать её прочь, её ладонь шлёпнули.

— Худшая пациентка из всех, что у меня были.

Мир проглотила густая, бархатная тьма.

ГЛАВА 43

Octobris 1786

КОГДА ХЕЛЕНА ПРОСНУЛАСЬ, в госпитале уже стояла тишина. Она чувствовала себя слабой, как котёнок. Лежала неподвижно, пока не вошла Пейс.

— Как Лила? — спросила она, и голос её едва поднялся выше шёпота.

— Идёт на поправку, — сухо ответила Пейс. — Просто чудо, что она выжила. И всё благодаря тому, что группа спасения вовремя сообразила, что делать, и рискнула вытащить её. — Она откашлялась. — Их всех наградят за храбрость, и уже отслужили несколько благодарственных молебнов, вознося Солу молитвы за его... милость, позволившую её спасти.

Хелена смотрела в потолок. — Сколько я проспала?

— Три дня. — Пейс подошла к столу и громко зашуршала в ящике, ничего из него, впрочем, не вынимая. — Я сказала всем, что ты на карантине. С этими бесконечными вылазками за травами ты слишком много торчишь под открытым небом.

Глаза у Хелены снова начинали закрываться сами собой. — Спасибо.

— Делаю, что могу. Кроутер хочет тебя видеть, как только снова встанешь на ноги, — сказала Пейс. Потом уже собралась уйти, но задержалась. — Лила Байард не единственная, без кого Сопротивление понесло бы страшную потерю. Я уже не раз говорила это Ильве, Кроутеру и Матиасу, хоть они, похоже, и не слушают. Может быть, хотя бы ты послушаешь. Есть редкие дары, которыми нельзя так бездарно распоряжаться, даже если их предпочитают не замечать.

Когда Хелена вышла, Люк сидел возле Лилы, а та лежала так тихо, что почти не казалось, будто она вообще дышит. Лила была выше большинства людей, но без доспеха выглядела непривычно маленькой. Её всю обмотали аккуратными бинтами, пропитанными мазями, чтобы облегчить боль и чувствительность новой ткани. Дыхание у неё было медленным и тяжёлым, но Хелене достаточно было лишь коснуться пальцами её руки, чтобы понять: жизненные показатели стабильны.

Она встала рядом с кроватью, едва касаясь пальцами руки Лилы.

Люк смотрел только на её лицо. Под глазами у него разлились огромные фиолетово-синие тени, пока он держал руку своей паладинки в обеих ладонях. Сорен стоял по другую сторону госпиталя, у дверей, на страже.

Паладины были вплетены в историю и ткань страны так же неотделимо, как сами Холдфасты. В их честь и назвали государство, отдавая дань их решающей роли в Первой войне с некромантией. Но за столетия эта роль постепенно почти целиком превратилась в церемониальную.

Лила же оказалась чем-то совершенно новым, даром, что выпадает раз в жизнь. Её родители хотели дать ей тот шанс на величие, который традиционно доставался только сыновьям. Лилу с самого начала отправили исключительно на боевую линию, готовя к крестовым походам и настоящему бою, когда ей было всего пятнадцать, тогда как Сорен шёл по двойному треку Института, как и Люк. Сам по себе Сорен считался бы выдающимся боевым алхимиком, если бы не его сестра-близнец, но с Лилой не сравнивался никто.

Когда через год походов Лила вернулась, для неё устроили целое шествие. Тогда Хелена почти не знала её — только то, что это сестра Сорена.

Лила спрыгнула с боевого коня, сняла шлем и встала во всём блеске, как богиня, сошедшая из мифа. Её светлые волосы были уложены вокруг головы, словно корона, и она протянула оружие Люку, который замер, будто в него ударила молния, пока Сорен не пнул его в лодыжку.

Люк, который прежде всегда относился к боевой подготовке чуть ли не как к игре и насмешливо отмахивался от самой идеи паладина, в одну ночь воспылал к ней страстью. Он начал всё время пропадать с учёбы и со всех общих сборов, лишь бы тренироваться с Лилой.

Его интерес был настолько мучительно очевиден, что и Хелене, и Сорену было неловко просто на это смотреть, но прежде чем что-то вообще успело случиться, принципат Аполло был мёртв.

Лила всю жизнь готовилась стать паладином. Сорен совсем не был к этому готов, а Себастьян Байард, каким бы способным он ни был, уже сам нарушил собственные обеты, потому что отсутствовал в ту минуту, когда убили Аполло.

Обеты принесла Лила. Защищать Люка ценой собственной жизни, умереть за него. У Люка не было права не принять их. Что бы между ними ни вспыхнуло на мгновение, всё это было похоронено под тяжестью этих клятв.

— Прости... — сказал Люк, и голос его едва поднялся выше шёпота. — Я потерял голову, когда увидел, как она утащила её.

Лицо у него было отупелым, и голубые глаза, казалось, не видели самой комнаты. Хелена знала этот взгляд. Он снова и снова возвращался в тот миг, проживал его заново, дробя на бесконечные доли секунды, в которых мог бы сделать что-то иначе.

— Оно шло за мной. Химера. Я не успел вытащить меч. Надо было сразу бить огнём. Даже не знаю, почему не сделал этого. Всё было так быстро. Лила бросилась мне наперерез, и я услышал звук, когда оно в неё вцепилось...

Голос у него сорвался.

В госпитале люди часто были именно такими; из них сами собой вытекали их провалы.

— У неё кровь пошла изо рта, но она даже не закричала — только велела Сорену держать меня. Оно побежало дальше вместе с ней, а я... мне нужно было просто бить огнём... — выдохнул он сдавленно. — Сорен меня не отпускал, и я...

— С ней всё будет в порядке, Люк, — сказала Хелена. — Все жизненные показатели стабильны. Никаких последствий не останется.

Он дёргано кивнул, не сводя глаз с лица Лилы.

— Когда я был маленьким, — сказал он хрипло, — мне всё казалось несправедливым, что настоящие войны закончились ещё до моего рождения. Я боялся, что стану одним из тех принципатов, о которых потом никто и не вспомнит, потому что при мне ничего не случилось. — Он опустил глаза; ногти он уже ободрал до крови. — Сейчас я бы отдал что угодно, лишь бы так и было. Во рту у меня теперь только вкус крови и дыма, и чувствую я что-либо только когда сам в огне. А в историях всё звучало так красиво. Сражаться за великое дело. Быть героем. — Он покачал головой. — Почему все притворяются, будто война хоть чем-то на это похожа?

Хелена протянула руку, пальцы едва коснулись его плеча, но она не знала, что сказать и как вообще его утешить.

— Может быть, им нужно было так это запомнить, чтобы суметь потом жить дальше. Может быть, всё остальное они просто не позволяли себе помнить, — сказала Хелена, хотя и сама не понимала, как человек, хоть раз увидевший настоящее лицо войны, может потом так её позолотить.

РАЗБОР, КОТОРЫЙ СОСТОЯЛСЯ, как только Лила пришла в сознание и её признали вне опасности, проходил в сплошном напряжении. Люк впервые после этого вышел из госпиталя.

Матиас, Ильва, Элторн и Кроутер сверху, с возвышения, смотрели на Люка, а он яростно глядел на них в ответ. Вся его недавняя покаянность будто испарилась без следа.

— Люциен, — сказала Ильва после долгого молчания, — Лила Байард — твой паладин. Её священная обязанность — защищать тебя, даже ценой собственной жизни. Ты подверг опасности весь свой отряд, ранил с десяток собственных солдат и члена Совета Яна Кроутера, а также нарушил собственные обеты и приказ генерала Элторна. Ты вызван на взыскание.

Люк вскинул подбородок. — Я поклялся защищать эту страну и олицетворять ценности Вечного Пламени, основанные моими предками. Ни одна из этих клятв не будет исполнена, если я позволю людям умирать за меня, когда сам могу их спасти.