Лицо Люка было бледным и полосами вымазано кровью и копотью. Он выглядел иссохшим до костей, но глаза у него горели — ослепительно, лихорадочно-синие, — и вместо того чтобы обратить внимание на полевого командира, он сразу уставился на Хелену.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

Она поднялась.

— Мне нужно поговорить с тобой, Люк. Срочно.

Он моргнул и наконец перевёл взгляд на своего полевого командира.

— Кто её сюда пустил?

Прежде чем кто-то успел ответить, Хелена заговорила снова.

— Это касается Лилы, — сказала она.

Слова подействовали как заклинание. Всё внимание Люка мгновенно вернулось к ней; кадык дёрнулся, взгляд метнулся по сторонам комнаты.

— Хорошо, — сказал он после короткой паузы. — Поговорим. Себастьян, готовь всех к выходу. Мы отбиваем Штаб-квартиру.

— Нет, возьми его с собой, я пока его подлечу, а мы поговорим по дороге. Так будет быстрее, — сказала Хелена.

Люк посмотрел на неё настороженно, но кивнул. Он был таким знакомым — и всё же в нём было что-то неуловимо неправильное.

Ты должна была понять. Должна была заметить.

Он повернулся к полевому командиру, который выглядел совершенно потерянным.

— Возьми всех, кто ещё может сражаться, и начинайте двигаться обратно к Штаб-квартире. Мы с Себастьяном догоняем.

В глубине склада были комнаты, соединённые с соседним зданием, и, пока они шли туда, Хелена сунула один из обсидиановых ножей за пояс сзади, под куртку, скрыв его под юбкой.

У Себастьяна были треснувшие рёбра и рана на ноге — нож вошёл в одно из слабых мест доспеха.

Хелена дала ему один из последних пузырьков с лекарством, чтобы поддержать объём ткани и крови, которые ей предстояло восстановить. Не успела она остановить его, как он уже расстегнул грудную пластину и начал снимать её.

— Что с Лилой? — спросил Люк в ту же секунду, как дверь закрылась и они остались втроём.

— Ничего, — сказала Хелена. — С ней всё в порядке.

Лицо Люка вспыхнуло гневом.

— Я просто не знала, что ты в курсе насчёт ребёнка, — сказала Хелена, глядя ему прямо в глаза.

Себастьян вздрогнул.

— Какого ребёнка?

Люк напрягся так сильно, что в его броне щёлкнули крепления, но лицо осталось собранным. На Себастьяна он даже не посмотрел.

— Какого ребёнка? — повторил Себастьян.

— Ради этого ты сюда пришла? — спросил Люк, и в его синих глазах сверкнул ледяной блеск. — Из-за этого?

Сердце у Хелены билось так быстро, что отдавалось гулом в груди.

— Нет. Я пришла, потому что не понимаю, почему ты не позволил мне лечить Титуса, но при этом позволял мне заботиться о твоём наследнике.

— Люк, что ты сделал? — сказал Себастьян.

Люк проигнорировал своего паладина; всё его внимание было приковано к Хелене.

— Лила может защитить себя сама. А Титусу ты и без того уже сделала достаточно.

Горло у Хелены сжалось, но в ту же секунду она поняла:

Это не Люк.

Она должна была догадаться раньше, но слишком долго жила в страхе перед его отвержением, перед неминуемым расколом между ними, и поэтому даже не поставила под сомнение сам факт этого разрыва.

Она отвела взгляд.

— Знаешь, я была в одном из полевых госпиталей во время той резни. Когда личи проникли туда, используя живые тела. Оказывается, живое тело не принимает чужую душу; это для него как инфекция, и оно пытается выжечь её. Поэтому они приходили уже больными — с мозговыми лихорадками, с криками, с разодранной кожей, повторяя: «Уберите его», пока не умирали.

Она медленно вдохнула, заканчивая лечить ногу Себастьяна.

— Ты знаешь кого-нибудь, кто страдает от таких лихорадок, Люк?

Себастьян застыл так, будто превратился в камень.

Люк покачал головой.

— Не припомню никого.

Сказано это было спокойно, но воздух в комнате вдруг стал давить.

Хелена нашла трещины в его рёбрах.

— Ты сдался сам, чтобы спасти Лилу. Знал, что это будет стоить тебе всего, но всё равно пошёл на это. Ты сам говорил мне, что выбрал её себе в паладины, потому что хотел держать рядом, чтобы иметь шанс её защитить, хотя знал, что так нельзя. Я знаю, как тебя убивало всякий раз, когда она получала ранения. Ты даже не хотел, чтобы я снова допускала её к боям после того, как она потеряла ногу. — Она всё искала хоть отблеск того человека, которого знала. — Теперь она носит твоего ребёнка, а ты вместо того, чтобы отправить её в безопасное место, держишь её в изоляции уже несколько месяцев. И прямо сейчас у тебя есть все основания думать, что её захватили, что она будет одной из первых, кого убьют, — а ты не бежишь к ней, ты стоишь здесь со мной. Люк никогда бы так не поступил.

— Люк, что ты сделал? — Себастьян смотрел на него с ужасом.

Хелена спросила:

— Кто ты?

Это было похоже на занавес, который кто-то резко дёрнул в сторону.

Ещё мгновение назад на лице держались знакомые черты и выражения, а потом Люк вздохнул — и будто исчез под собственной кожей.

— Что ж. — Он улыбнулся им обоим, и улыбка эта походила на перерезанное горло. — Я думал, вы поймёте ещё несколько месяцев назад, но вы все такие дураки, когда дело касается Холдфастов.

Себастьян дрожал под пальцами Хелены, пока они оба смотрели на то, что стояло перед ними в теле Люка.

Её рука скользнула к пояснице.

— Кто ты? — повторила она.

— Я носил столько имён, что уже и сам не помню их все, — сказал тот, кто стоял в теле Люка. — Но однажды, очень давно, брат звал меня Кетус.

Глаза Хелены расширились.

— Кетус? — переспросила она.

Он склонил голову, но она тут же покачала своей.

Если это правда, значит, он старше самой Паладии, старше Холдфастов, старше первой Некромантской войны. Никто не мог жить так долго. Кетус был вымыслом, именем, под которым алхимики веками писали псевдонимные тексты. Не человеком.

Это должно было быть ложью, попыткой отвлечь её.

— Я проверяла Люка, — сказала Хелена, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У него не было талисмана. Как это возможно?

«Кетус» наклонил голову набок так, что у Люка щёлкнула шея, словно его тело было плохо сидящим доспехом.

— Мы с братом родились сплетёнными. Вышли из материнского лона как единое существо. Мы высосали её изнутри досуха, а пламя погребального костра лизало нашу кожу, клеймя нас с самого рождения. Проклятые дети — так нас называли, если вообще называли. Наша общая кровь держалась веками, и теперь мы вновь едины, как и должно было быть всегда. — Он небрежно указал на себя.

— Ты... родственник Люка? — в полном неверии спросила Хелена.

Улыбка снова расколола лицо Люка.

— Ты бы видела Ориона. У него был редкий дар к людям. Они буквально поклонялись земле, по которой он ходил. Он очаровывал одним взглядом. Именно он находил нам покровителей, жильё, деньги, чтобы я мог заниматься Великим Делом, а он — собирать вокруг себя публику, готовую его обожать. Он пошёл бы на всё ради этого обожания, а я научил его всем фокусам, чтобы оно работало. Золото и огонь — и он считал, что этого нам достаточно; можно было бы купить себе целое королевство. — В голосе Кетуса прозвучало презрение. — Но мои устремления были выше. Короли и королевства восстают и падают. Мы с братом были созданы для вечности. Мы были богами.

— Мне недоставало природного обаяния брата, но я вполне сносный актёр. Орион притягивал к себе столько внимания, что меня почти никто не замечал, и потому я притворялся им, склонял к сотрудничеству лишь нескольких его последователей. Мне было нужно доверие — то самое, которое ему давалось без труда. Это было необходимо для моей работы, а выгоду от неё всегда в первую очередь получал он, но когда Орион узнал, что именно я сделал, откуда взялась эта новая сила, он назвал меня чудовищем и ушёл. Я знал, что он вернётся, как только я открою истинные тайны бессмертия. Когда он поймёт, что люди — всего лишь марионетки, и увидит, что я могу ему дать, он будет умолять, чтобы я принял его обратно.