Он скользнул взглядом по Хелене. — Разумеется, совсем от этих обещаний отказаться они не могли — наследие Ориона ведь должно было жить — поэтому время от времени они привозили кого-нибудь со стороны. Какого-нибудь одарённого ребёнка из далёких земель, которого можно выставить напоказ как доказательство собственной великодушной щедрости, использовать в своих целях и при этом держать в зависимости от принципата.

Ярость поднялась в Хелене вулканом. — Они не это делали!

Он окинул её насмешливым взглядом. — Ты была отчаянной стипендиаткой, которая чуть не плакала каждый год, когда вывешивали результаты экзаменов, потому что это означало ещё один оплаченный год учёбы, а твой отец жил у прибрежных трущоб, потому что не мог получить работу.

— Да, но если бы они были хоть немного щедрее, вы, гильдии, закатили бы истерику.

— И почему это должно было их волновать? Мы и так тебя ненавидели. Холдфастам стоило бы сущие гроши пристроить твоего отца хоть на какую-то службу, но если бы ты вдруг перестала бороться за выживание, то могла бы заметить, в какую паутину они тебя загнали. Говорят, Ильва Холдфаст особенно хорошо умела именно в это. Всегда безошибочно знала, какое давление человек ещё выдержит.

Её захлестнуло тошнотворное чувство, но она всё равно покачала головой.

— И что же, все вы, гильдейские студенты, просто... подыгрывали? — язвительно спросила она.

Он рассмеялся. — Нет. Мы действительно тебя ненавидели. Посмотри на это нашими глазами: ты была той линией, которую Холдфасты провели между Вечным Пламенем и всеми остальными. Какая-то девчонка-никто, вытащенная из пустоты и получившая внимание и похвалу, которых ни одна из гильдий не могла заслужить. Мы сами вытащили себя из грязи и каждый год опустошали кошельки, покупая сертификацию и люмитий у семьи, способной делать богатство из ничего, и при этом должны были ещё быть благодарны за такую привилегию. Когда мы смотрели вверх, на то, чего хотели, первым препятствием перед нами была ты.

По спине у неё пробежал холодок.

Каин отвёл взгляд в сторону. — Когда Морроу пришёл сюда, ему даже не пришлось предлагать бессмертие или богатство. Он просто пообещал убрать тех, кто никогда не позволил бы нам подняться выше. Без Холдфастов власть Веры в Паладии должна была рухнуть сама. Лёгкий переворот. Город почти не должен был пострадать. Даже Институт собирались сохранить.

— Но потом арестовали твоего отца.

Он кивнул, и глаза у него стали плоскими. — Но потом арестовали моего отца, и всё это с самого начала оказалось ложью, только когда те, кто стал бы возражать, это поняли, было уже слишком поздно.

— Среди Бессмертных были те, кто возражал? — Сердце у неё забилось быстрее; мысль о возможных сочувствующих вспыхнула мгновенно. Это была важнейшая информация. Она могла изменить всё.

Он праздно кивнул.

— Кто? — Она подалась к нему. — Кто возражал?

— Правда хочешь знать?

Она горячо кивнула.

Он протянул руку, обхватил её за горло пальцами и притянул ближе. — Базилиус Блэкторн. Это имя тебе о чём-нибудь говорит?

Кровь у неё похолодела. Ещё как говорило.

— Блэкторн был...?

— Теперь-то он настоящий зверь, да? Я ведь рассказывал тебе о филактериях, помнишь? — пальцы у него по-прежнему смыкались у неё на шее. Она слабо кивнула, сердце колотилось всё выше.

— После того как я убил принципата Аполло, Базилиус сказал, что не соглашался ни на такие методы, ни на такую кровь. Морроу — тогда он ещё был просто Морроу — сделал вид, будто готов это обсудить. Он созвал нас всех. До той ночи мы даже не знали, сколько нас вообще. Морроу сказал, что хочет, чтобы мы все присутствовали и увидели, как он переубедит Базилиуса. Он вынес филактерию Базилиуса в коробке и напомнил нам, что каждый из нас отдал себя ему, а потом начал вырезать на ней знаки кольцом с когтем. Базилиус начал орать и рвать собственное тело, пока вокруг него не оказалось полно кусков плоти, но это не прекращалось — он всё регенерировал и снова рвал себя. Снова и снова, пока весь пол не покрылся им. А когда Морроу наконец закончил, Базилиус, говорят, пошёл домой и сожрал свою жену живьём прямо в супружеской постели. Кажется, у него были дети. Все мертвы.

Каин рассказывал это без всяких чувств, всё ещё держа пальцы на её горле.

— Для Морроу все мы расходный материал. Так что, видишь ли, с иллюзией выбора я знаком очень близко. — Он улыбнулся медленно и жестоко. — Именно поэтому я её и узнаю.

Она покачала головой, и он сжал горло сильнее, так что она ощутила собственный пульс у него в ладони. Сердце билось у неё в груди как безумное. Он наклонился ближе, нависая над ней, и было ясно: он хочет, чтобы она его боялась. Но она не боялась. Больше нет.

— Люк не такой, — сказала она. — Я остаюсь верной ему именно потому, что знаю: ради меня он сделал бы то же самое.

Глаза у него почернели. — Правда?

Большой палец уже нашёл изгиб её челюсти. На бледных впадинах его щёк проступил лёгкий румянец. Взгляд метнулся к её губам, и она почувствовала, как между ними снова натягивается та нить. Как струна, натянутая до предела и готовая задрожать.

Он притянул её ещё ближе, так что их лица почти соприкоснулись, и всё вокруг будто исчезло. Она смотрела, как его губы размыкаются, колеблясь, так близко, что она ощущала его дыхание. Он вдохнул.

— И что бы сказал твой драгоценный Люк, если бы узнал, как ты позволила убийце его отца купить тебя, как шлюху? — произнёс он. И одновременно свободная рука опустилась ей на талию, резко притянула ближе, потом заскользила выше по телу, грубо хватая её так, будто он вот-вот сейчас повалит её на голый пол и возьмёт там же.

Но глаза у него были холодные.

Никакого желания в нём не было. Это было лишь разыгранное воспроизведение их поцелуя, теперь исполненное с грубой, равнодушной жестокостью — напоминание о том, кому именно она когда-то отдалась по своей воле.

Она дёрнулась прочь, отшатнулась по полу, пока не оказалась вне досягаемости.

Он просто рассмеялся.

Щёки у неё ломило, тело бросало то в жар, то в холод, пока она сворачивалась внутрь себя, пытаясь хоть как-то собраться. Будто в этом ещё был смысл. Какая же она всё-таки жалкая и мерзкая тварь.

Собственность. Нет, даже не собственность.

Безделушка. Одна из вещей, которую он просто вписал в список своих требований. Настолько ничтожная, что Ильва и Кроутер, взглянув на неё, не увидели ни одной причины отказаться.

Он мог сколько угодно говорить о том, что её образование было лишь способом использовать её, что во всём виноваты Холдфасты. Но именно он превратил её в шлюху.

Иногда ей хотелось, чтобы она умерла тогда в госпитале вместе с отцом — осталась бы в памяти как оплаканная возможность, а не жила бы день за днём, становясь всё меньше. Теперь уже не имело значения, была ли она алхимиком, целительницей или кем угодно ещё. Для всякого, кто когда-нибудь узнает, она будет только этим одним. Женщин всегда определяет самое низкое имя, которым их можно назвать.

Но хуже всего было знать всё это и всё равно тянуться к тем редким минутам, когда он был нежен. Потому что больше у неё ничего не осталось.

— Мне пора, — выдавила она наконец. — У тебя... на этой неделе есть какая-нибудь информация?

Почти смешно было задавать такой вопрос именно сейчас.

Он запустил руку в брошенное пальто, достал конверт, по краям перепачканный кровью.

И бросил так, что тот упал между ними на пол.

СНАРУЖИ ХЕЛЕНА КАЗАЛАСЬ СПОКОЙНОЙ, когда вернулась в Штаб-квартиру, но руки у неё дрожали, пока она отдавала осколки Кроутеру и получала указание передать их Шисео на анализ. Она отнесла их в лабораторию, а потом спустилась в госпиталь на смену.

Ей хотелось бы, чтобы день был не таким тихим. Она не могла перестать думать.

После отбоя она вернулась в пустую лабораторию и села, наконец оставшись наедине с собой.

До зимнего солнцестояния оставалось совсем немного. На Севере было много праздничных обычаев, идущих ещё с тех времён, когда перед Новым годом резали скот, который не удалось бы прокормить зимой, а припасы делили между всеми, чтобы каждый дотянул до весны.