Малыш замолчал, и его взгляд из насмешливого стал серьёзным, почти сочувствующим. Он посмотрел брату прямо в глаза и спросил уже совсем другим тоном, по-братски, без всякой иронии:

— Ты действительно влюблён в Антонию?

Феликса будто ударили под дых. Первая мысль была острой и злой: «Какого чёрта?! Какое твоё дело, Адриан? С каких пор я должен перед тобой исповедоваться?».

Ему захотелось съязвить, оттолкнуть брата колкостью, снова возвести между ними привычную стену. Но вдруг перед глазами Демора пронеслись давно забытые, но тёплые образы из прошлого. Вот маленький Адриан лет семи с ободранными коленками прячет за пазухой крошечного пищащего котёнка от сурового взгляда отца. Вот он же, чуть постарше, пытается вправить крыло подбитой птице, а в глазах столько искреннего горя, что у самого Феликса сжимается сердце. Он вспомнил, как мало внимания доставалось этому мальчишке, и в его душе всколыхнулась волна ощущений из детства.

— Да, я влюблен в эту женщину, — спокойно ответил Феликс, и это признание прозвучало удивительно искренне для человека, который всегда держал эмоции под строгим контролем.

Поражённый такой откровенностью, Адриан ещё больше сократил расстояние между ними.

— Тогда почему ты отозвал притязания? — осторожно спросил он, словно боялся спугнуть эту редкую минуту откровений.

— Потому что я ошибался, Адриан. Мне не нужна женщина, которую придётся вести к алтарю со слезами на глазах, словно на казнь. Брак — это не принуждение, — в этот момент Феликс неожиданно для брата рассмеялся. — В первую брачную ночь куда приятнее заниматься чем-то более увлекательным, а не наблюдать за тем, как новобрачная пытается всем своим видом показать, что ей вручили абонемент на вечную скорбь! Я предпочитаю радость, а не заупокойную мессу в супружеской спальне.

— Значит, ты решил отступить? — Адриан тоже издал смешок, с нескрываемым интересом слушая брата. Он словно заново открывал для себя Феликса, которого знал всю жизнь, но, как оказалось, совсем не понимал. Эта неожиданная искренность, этот колкий юмор — всё это было так непохоже на безупречного главу Тайной Канцелярии.

В памяти Адриана мелькнул образ: маленький Феликс, тщательно проверяющий его домашнее задание, хмурит брови, терпеливо объясняя то, что сам Адриан никак не мог понять. Он всегда был таким: ответственным, надёжным, с самого детства обремененным каким-то невидимым грузом. Он ни разу не позволял себе быть слабым или легкомысленным. Отец так хотел. Он видел в Феликсе продолжение себя.

— Отступить? — в голосе брата прозвучали нотки презрения. — Если даже Антония влюблена в Блэквиля, я не отойду ни на шаг. Деморы никогда не сдаются. Помнишь нашего предка, Октавиана Демора?

Адриан нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Нет. Эта семейная история, видимо, прошла мимо меня.

— Он однажды отказался отступать с поля боя, который уже был проигран, — продолжил Феликс, и на его губах вновь мелькнула едва заметная усмешка. — Октавиан стоял на месте, как вкопанный, под градом стрел и копий. Все думали, что он проявляет невероятное мужество и преданность. А потом оказалось, что он просто потерял свои очки, которые для него изготовил сам Хосе Кальяни, знаменитый мастер стекольного дела. Без них Октавиан был слеп как крот. Он принялся ползать по земле, пытаясь их найти. В этот момент к нему подъехал вражеский генерал. Понимая, что живым ему уже не уйти, Октавиан укусил коня. Тот сбросил всадника и затоптал. Генерал умер. А Октавиан так и не нашёл свои очки, но зато случайно выиграл битву.

— И в чём мораль? — поинтересовался с улыбкой Адриан.

— Мораль проста, брат. Деморы не сдаются, даже если цель кажется недостижимой, а мотив совершенно абсурдным. Главное — не отступать. Никогда не знаешь, когда случайно споткнешься о победу, пока ищешь свои «очки». И в данном случае мои «очки» гораздо ценнее и красивее любых других. — Феликс запрыгнул на коня, который нетерпеливо перебирал копытами. — Сейчас я как никогда завидую тебе, Адриан. Ты волен делать, что хочешь, без последствий.

Малыш рассмеялся, запрокинув голову.

— Бросай ты эту свою Канцелярию, Феликс! — крикнул он вслед удаляющейся фигуре брата. — Возьму тебя правой рукой! Будешь мне все секреты Велуара докладывать , да контрабанду налаживать!

До Адриана донёсся смех.

— Обойдёшься! Кто же тогда порядок в этом городе будет блюсти и прикрывать твою задницу, если не я?

Адриан ещё какое-то время стоял посреди мостовой, а потом не спеша двинулся в сторону своего дома, засунув руки в карманы и насвистывая под нос незамысловатую мелодию. Изредка под порывами ветра поскрипывали ставни, да где-то вдалеке уныло покрикивал ночной сторож. Улицы были пустынны, но предводитель разбойников прекрасно знал, что даже в этой тишине за каждым углом таилась жизнь, которую он умело контролировал.

Добравшись до увитой плющом арки, он обменялся парой привычных слов с охраной и легко взбежал по широкой лестнице. Пройдя по освещённому свечами холлу, Малыш направился прямо в свой кабинет. Налив виски, он сделал глоток и подошёл к книжным полкам, за которыми прятался сейф. Легко открыл сложный замок. Среди документов и увесистых мешочков с золотом Малыш отыскал маленькую коробочку, обтянутую облезлым бархатом. Почти с благоговейным трепетом Адриан открыл её. Внутри лежало скромное золотое колечко без единого камня, простое и изящное. Оно принадлежало покойной матери. Адриан никогда не думал, что этот предмет, хранивший в себе память о женщине, которая произвела его на свет, когда-либо окажется на другой руке. Всю свою жизнь он строил свой мир так, чтобы быть свободным от любых цепей, а уж тем более от таких, что связывают навечно. И вот теперь...

На минуту Малыш застыл, держа в руках кольцо. В памяти всплыл образ матери, хрупкой бледной женщины. Он любил её, любил глубоко и безотчётно, как может любить только ребёнок. Но мать была полностью поглощена своей верой, непрерывными молитвами и служением. Адриан отчаянно пытался добиться её внимания: тянул за подол платья, приносил рисунки, рассказывал о своих детских приключениях, искал в глазах отклик, понимание, простое присутствие. Но мать лишь рассеянно гладила его по голове тонкой, почти прозрачной рукой, и её улыбка была скорее данью вежливости, чем проявлением истинной заинтересованности. Это были отношения, полные невысказанной тоски и детского одиночества, где сыновья любовь билась о незримую стену религиозного фанатизма. Он помнил, как иногда прижимался к матери и ощущал себя чем-то вроде призрака, чем-то приземлённым, не совсем уместным и таким далёким от её святости.

Адриан резко тряхнул головой, отгоняя неприятные колючие воспоминания. Он не любил возвращаться в прошлое. Решительно вернув колечко в коробочку, он снова отправил её в сейф. А в следующее мгновение рука младшего Демора нырнула глубже, и на свет появилась совсем другая коробочка из тёмно-синего бархата с золотым тиснением. Внутри, на атласной подушечке, покоился шикарный перстень. Его массивный платиновый ободок обнимал огромный, безупречной чистоты бриллиант.

На губах Адриана заиграла довольная улыбка. Вот это совершенно другое дело!

Раннее утро просочилось в Велуар непривычной прохладой. Ночной дождь, щедрый и сильный, смыл с города летний зной и пыль, оставив после себя звенящую чистоту и воздух, который хотелось пить большими глотками. Он пах озоном, влажной землёй и горьковатой свежестью моря. Это была ещё не осень, но уже её первое робкое дыхание, обещание будущих золотых дней и уютных вечеров. Ласковое солнце пробивалось сквозь редеющие облака, окрашивая мокрые брусчатые мостовые в нежные акварельные тона.

Мы с Броней проснулись рано. Ни одна из проблем не могла повлиять на наш бизнес. Если позволить неприятностям главенствовать, то лучше ничего не начинать. Жизнь подобна бурному потоку: можно было позволить захлестнуть себя, поддаться течению и утонуть или же, стиснув зубы, плыть против него. Если каждый раз опускать руки, поддаваться унынию и откладывать свои мечты в долгий ящик до лучших времен, то эти «лучшие времена» могут никогда не наступить. Ведь идеальных условий не бывает. Всегда найдётся что-то, что будет отвлекать, пугать, заставлять сомневаться.