Себастьян принял решение в мгновение ока, словно вернулся в свои молодые годы, когда действовал быстро и решительно, защищая то, что ему дорого. Он не мог допустить, чтобы Доротея оказалась в руках Феликса. Это значило, что придётся пойти против собственного сына, рискнуть всем, что у него было: репутацией, положением, даже жизнью. Под покровом ночи Себастьян тайно вывез Доротею из столицы, устроив перед этим погром в магазине. Их путь лежал к Лазурному острову — тайному убежищу, подаренному возлюбленной много лет назад.

Холодный сумрак кабинета ложился на исписанные листы бумаги, подсвеченные лишь тусклым огоньком одинокой свечи. Почта лорда Блэквиля… Прошение в Королевскую Палату Нравов. Крючок, на который Найджэл собирался его подцепить. Господи… что происходит? А ведь всё вертится вокруг одной женщины. Антония. Чёрт бы её побрал.

Феликс поднёс свечу к письму. Пламя лизнуло край бумаги, жадно поглощая аккуратные строчки. Жёсткая ухмылка тронула его губы. Неужто Блэквиль решил, что можно переиграть главу Тайной Канцелярии?

И всё же Антония… Феликс почувствовал, как его охватывает гнев. Она была как крошечный заусенец: вроде бы мелочь, но постоянно напоминала о себе. Почему появление этой женщины перевернуло так тщательно выстроенный мир? Феликс никогда не позволял себе поддаваться эмоциям: они были для слабых. Но Антония будила в нём что-то первобытное, чему не имелось объяснения. Трудно назвать эти чувства влечением. Скорее это была одержимость. Желание сломить её волю, подчинить острый ум, непокорную сущность. Феликс хотел, чтобы Антония смотрела на него так, как смотрели другие женщины, с абсолютным, беспрекословным подчинением. Но она смотрела с вызовом, иногда с почти детским упрямством, а порой с насмешкой, которая выводила его из себя. Страсть? Возможно. Это была страсть хищника к добыче, желание владеть тем, что ускользает, что бросает вызов. Он чувствовал жгучее тепло в груди, когда нестандартная игрушка находилась рядом, но это тепло было дискомфортным: оно пугало Феликса своей интенсивностью. И он испытывал ярость от необъяснимого желания, которое не мог контролировать. Феликс ненавидел себя за это. Ненавидел Антонию за то, что она вызывала в нём такие чувства.

Его мир состоял из чётких линий, холодных расчётов и безупречной логики. Он всегда считал, что тело — это лишь инструмент, подчинённый воле. Механизм, созданный для выполнения задач. В жизни Феликса никогда не было места тем «слабостям», о которых судачили мужчины в курительных комнатах. Бессмысленные разговоры о «нежности прикосновений», о «тёплых объятиях», о «душевном трепете» — всё это было ему чуждо. Он никогда не понимал, зачем люди так одержимы физическими проявлениями. Феликс считал близость лишь формой сделки, иногда способом манипуляции, но никак не источником столь неконтролируемых жгучих импульсов. И сейчас, когда его собственное тело отзывалось на присутствие Антонии непонятным, раздражающим жаром, Феликс чувствовал себя преданным. Собственный организм, казалось, вышел из-под контроля, став источником этой животной, примитивной тяги. Он вспомнил, как Антония смотрела на него в последний раз с тем лёгким, едва заметным вызовом в глазах. Это была искра, которая, словно кремень, высекла в нём необъяснимый, всепоглощающий пожар. И чем больше Феликс пытался подавить его, тем сильнее тот разгорался. Он привык владеть ситуацией, владеть людьми, владеть собой. А эта женщина, казалось, владела им, вызывая бурю там, где должна быть лишь ледяная гладь.

Феликс сжал кулаки. Он сломает Антонию. Потому что она осмелилась нарушить его порядок. Но пришла пора восстановить свою власть. Полную и абсолютную власть над всем, что его окружало. Феликс усмехнулся, глядя на тлеющие остатки письма. Игра только начиналась.

В дверь кабинета постучали.

— Войдите, — бросил глава Тайной Канцелярии, и его голос мгновенно обрел привычную стальную холодность.

Дверь отворилась. На пороге появился высокий худощавый мужчина в строгом сюртуке.

— Лорд Абернати, рад видеть вас, — глава Тайной Канцелярии поднялся ему навстречу. — Как дела в суде?

— Ничего нового, ваша светлость. Рутина и кипы документов, — ответил судья Коллегии по делам чужеземцев. — У вас ко мне какое-то дело?

Феликс указал ему на кресло, стоящее напротив массивного стола. — Присаживайтесь, лорд Абернати. У меня к вам очень серьезный и непростой разговор.

Судья занял предложенное место, его взгляд был прикован к лицу Феликса в ожидании продолжения. Но в кабинете повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием свечи.

— Я слушаю вас, — наконец произнёс лорд Абернати, слегка склонив голову.

Глава Тайной Канцелярии медленно подошёл к окну, за которым чернели силуэты городских крыш. Он не хотел видеть лица судьи, когда задаст этот вопрос. Не хотел, чтобы тот заметил даже тень его внутренней борьбы. Феликс повернулся спиной к Абернати и произнёс:

— Разговор крайне конфиденциальный, лорд Абернати. Он должен остаться между нами. Понимаете?

— Понимаю, лорд Демор, — невозмутимо ответил судья.

— Были ли… — Феликс на секунду запнулся, но всё же сухо продолжил: — Были ли прецеденты, когда лорды женились на «игрушках»?

В кабинете снова воцарилась тяжёлая тишина. Судья Абернати выглядел слегка растерянным. Он негромко кашлянул, а потом неуверенно произнёс:

— Нет, лорд Демор. Такого я не припомню. Никогда прежде не сталкивался с подобным ни в моей практике, ни в записях Коллегии, ни в старых хрониках.

Внутри Феликса вспыхнул новый приступ раздражения. Его челюсти сжались.

— Но вообще это возможно? — глава Тайной Канцелярии отвернулся от окна. Он не просил разрешения, он требовал информацию.

Судья снова сдавленно кашлянул, потирая подбородок. Вопрос был не просто необычным, он был почти кощунственным, нарушающим вековые устои общества.

— Лорд Демор, вы ведь понимаете… — тщательно подбирая слова, начал лорд Абернати. — Если подобное произойдет, «игрушка» получит титул. Она станет леди со всеми вытекающими правами и привилегиями.

Феликс почувствовал, как в нём всё сопротивляется такому исходу. Мысль об этом была невыносима, но одновременно странно притягательна. Будто он делал нечто запретное, до дрожи сладкое.

— Понимаю, — коротко отрезал глава Тайной Канцелярии лишённым эмоций голосом, хотя внутри бушевал пожар.

Судья внимательно посмотрел на него.

— Мне нужно ещё раз прочесть Закон и все его части, лорд Демор. Чтобы точно знать. Это действительно… весьма деликатный вопрос. И сложный. Такое событие повлечёт за собой последствия. Возможно, даже вызовет волнения и недовольство среди других лордов. Ваш авторитет…

— Мой авторитет, судья, не нуждается в ваших опасениях, — резко прервал его Феликс, отчего Абернати вздрогнул. — И тем более не нуждается в вашем толковании социальных последствий. Я задал вам вопрос о юридической возможности, а не о мнении толпы или влиянии на репутацию, которая, смею вас заверить, достаточно безупречна, чтобы выдержать подобное.

Глава Тайной Канцелярии резко подался вперёд, опираясь на стол ладонями. В его глазах вспыхнул опасный огонек.

— Я жду конкретного ответа. Возможно это или нет? И если да, то каковы условия. Остальное оставьте при себе. Вы глава Коллегии по делам чужеземцев, а не советник по брачным вопросам. Или вы забыли свои обязанности?

Последние слова прозвучали с такой неприкрытой угрозой, что судья Абернати мгновенно побледнел. Он нервно сглотнул, осознав, что переступил невидимую черту. Феликс Демор не терпел возражений, особенно когда его что-то тревожило или злило.

— Нет, лорд Демор. Прошу прощения. Мне требуется некоторое время, чтобы изучить все тонкости. Я пришлю вам доклад к утру.

— Отлично. Всего доброго, лорд Абернати, — Феликс снова повернулся к окну. Вскоре за его спиной тихо закрылась дверь.

Воздух в бунгало был пропитан ароматом солёного бриза и травяного чая, который Доротея заварила в небольшом глиняном чайнике. Она сидела напротив Себастьяна Демора и изредка поглядывала на него из-под ресниц. Во взглядах, которыми они периодически обменивались, читалось нечто очень глубокое, интимное. Адриан же всё ещё выглядел слегка ошеломлённым после того, как увидел на острове отца. Он пристроился на краю ротангового дивана, скрестив на груди руки, и хмурился, наблюдая за парой.