Рауф, наблюдая за этим, мягко улыбнулся и тихо произнёс Леону:

— Завтра это точно разойдётся по всем новостям.

Оуэнн, сидевший чуть поодаль, усмехнулся:

— Исправлю тебя. Уже сегодня. К утру это будет вирусно.

Он смотрел на Арину внимательнее остальных. Её рука лежала на ручке инвалидной коляски Дарии, словно незаметно поддерживая её и защищая. Девушка легко смеялась вместе с простыми людьми, которых в этом зале большинство богачей даже за людей не считали. Но именно здесь, в этой искренности, Ария была по-настоящему яркой. Она точно знала, что делала: шаг за шагом завоёвывала сердца тех, кто обычно оставался в тени.

Один из бизнесменов, пожилой, с лысиной, склонился к соседу и заметил с лёгкой усмешкой:

— Соседний стол, похоже, точно умеет веселиться.

Оуэнн, не отрывая взгляда от Арии, спокойно ответил:

— Может, и правда стоит пересмотреть план мероприятия. Тут уж не поспоришь: нам действительно слишком скучно.

— Ни за что, — резко бросила та самая бизнес-леди, которая ранее уже пыталась уколоть Морок. — Я никогда не сяду за один стол с… прислугой.

Леон повернул голову и посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом. Его голос прозвучал спокойно, но твёрдо, будто сталь под бархатом:

— Гордыня никогда не красит.

Он встал, и этот жест сразу заметили все за столом. Вслед за ним поднялся Рауф. Двое мужчин одновременно направились в сторону Арии и Дарии, оставив за собой ряды застывших фигур, не знающих, что делать: оставаться ли в своей показной важности или следовать за теми, кто на глазах менял расстановку сил в зале.

За спиной Леона тихо зашуршали стулья. Сначала поднялся один мужчина в строгом костюме, известный девелопер. За ним — другой, хозяин сети ресторанов, ещё пара продюсеров. Они обменялись быстрыми взглядами, будто боялись, что их сочтут несерьёзными, но, сделав шаг, направились к «злополучному» столу.

И с каждым этим шагом напряжение в зале таяло. Гул голосов усиливался. Люди, привыкшие сидеть сдержанно и чинно, начали перемещаться туда, где было слышно смех, где пахло не искусственной важностью, а настоящим праздником.

Ария в этой суете была словно центром притяжения. Она не делала ничего нарочито особенного — просто слушала каждого так, будто это был старый друг, вставляла шутку там, где нужно, смеялась открыто, без оглядки на условности. Её естественность мгновенно снимала неловкость. Те, кто поначалу садились настороженно, через пять минут уже поднимали бокалы и делились историями.

Она превращала разговоры в лёгкий танец — никого не оставляла в стороне. Если кто-то замолкал, Ария находила способ вовлечь, подбросить тему или жестом показать, что слушает именно его.

И это было как магия: постепенно более половины гостей переместились к столу прислуги. Бокалы звенели, смех разносился по залу, люди общались так, будто сбросили маски и выдохнули. В углу стояли репортеры — камеры ловили каждую деталь, и было ясно, что именно этот стол станет главным кадром вечера.

Леон сидел неподалёку, не вмешиваясь, лишь наблюдая. Его взгляд останавливался только на Арии. Она, в своей рокерской майке, на фоне этих дорогих платьев и костюмов, выглядела не нарушительницей дресс-кода, а настоящей звездой, которая задавала правила. Удивительная. Живая. Такая неподдельная.

Он поймал себя на том, что не слышит больше ни разговоров, ни смеха — только видит её. И впервые за долгие годы ощущал, что сам стал частью шоу, которое создала Ария.

Веселье в зале шумело и набирало силу — за столом звучали шутки, кто-то из прислуги рассказывал забавные истории, гости смеялись, бокалы сталкивались с мелодичным звоном. В центре всеобщего внимания Ария легко держала разговор, свободно жонглировала словами и улыбками, будто для неё подобные вечера были привычным делом. Она смеялась вместе с остальными, чувствовала, как тёплая волна живого веселья захватывает и поднимает всё выше, стирая границы между «господами» и «слугами».

Дария, сидевшая рядом, наклонилась ближе к Рузвельту и тихо, едва слышно среди общего шума, произнесла:

— Я хочу на улицу… Немного свежего воздуха.

Рузвельт кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула забота. Он поднялся, аккуратно развернул коляску, придерживая девочку за плечо, и неспешно повёз её по широким коридорам особняка. Шум зала постепенно стихал, заменяясь гулким эхом шагов и скрипом колёс по мраморному полу.

Ария ещё немного оставалась среди собравшихся, отвечала на вопросы, посмеивалась над чьей-то остротой, но её взгляд несколько раз скользнул к дверям. Она поймала себя на лёгком беспокойстве, будто чувствовала, что что-то изменилось. Отложив бокал, она встала, обвела присутствующих живым взглядом и с лёгкой улыбкой сказала:

— Я выйду покурить.

Слова прозвучали просто, и никто не придал им значения. В шуме и смехе её уход оказался почти незаметным, но в этот миг нить, связывавшая их всех, натянулась. Ария шагнула к дверям, её шаги уверенно зазвучали по полу, и за массивными створками её встретила прохладная тишина ночи.

Ария вышла на крыльцо, за её спиной с глухим звуком захлопнулась тяжёлая дверь. Холодный ночной воздух сразу окутал плечи, лёгкий ветер тронул волосы, поднял края майки. Фонари вдоль дорожек мягко освещали сад, преломляясь в бликах на мраморных плитах. Девушка привычным движением достала из кармана сигареты, щёлкнула зажигалкой, прикрывая пламя ладонью. Красноватый огонёк на мгновение высветил её лицо, тень скользнула по скулам. Она затянулась, вдохнув горячий дым, и, прищурившись, выпустила его в сторону. Дым сплёлся с ночным воздухом и растворился, будто его и не было.

В этот момент тишину разорвал крик — пронзительный, дикий, вырывающийся из самой глубины отчаяния. Он ударил в уши так внезапно, что Ария вздрогнула, сигарета дрогнула в пальцах и упала, угольком чиркнув по каменным ступеням. В следующее мгновение гулкий всплеск воды прокатился эхом по всему саду, отдаваясь в каждом кусте, в каждом дереве. Казалось, сама ночь задрожала от этого звука.

Ария на секунду застыла, её глаза расширились, и сердце толкнулось о рёбра с такой силой, будто хотело вырваться наружу. Холодный страх, острый, как нож, пронзил её. Она рванулась вперёд, перескакивая через ступени, чувствуя, как кровь гулко стучит в висках. Внутри не осталось ничего, кроме одной мысли — Дария.

В саду уже слышались крики прислуги, кто-то в панике звал на помощь. По дорожке отражались дрожащие лучи фонарей, и тьма впереди казалась ещё плотнее. Ария мчалась, разрывая ночной воздух, её дыхание сбивалось, волосы развевались, майка липла к коже. Каждый шаг отдавался в теле острой болью, но она не замедлялась.

Перед глазами мелькали образы — лицо девочки, её доверчивый взгляд, тонкая рука, лежащая на подлокотнике коляски. Сердце обожгло новой волной ужаса. Всплеск воды повторился — тягучий, хлёсткий, как удар, и из темноты донёсся отчаянный шум борьбы. Ария ускорилась ещё сильнее, будто сама ночь пыталась удержать её, затянуть в вязкий мрак.

Она бежала туда, где уже решалась чья-то судьба.

Ария вылетела на мост почти бегом — в ночной тишине её дыхание казалось громким, сердце колотилось, словно предчувствуя беду. У перил, освещённых жёлтыми фонарями, стоял Рузвельт, бледный как мел, с дрожащими пальцами набирая номер на телефоне. Его плечи вздрагивали, будто он сдерживал крик.

На другом конце моста, вдалеке, гомонила и смеялась толпа золотой молодёжи. Девушки в блестящих платьях и парни в дорогих костюмах, распоясавшиеся от выпивки и собственной наглости, спешили убежать в темноту, будто несли с собой эхо только что совершённого подлого поступка. Смех их звенел в ушах Арии, но этот звук был чуждым, мерзким.

— Что произошло? — голос Морок прозвучал резко, почти с рыком.

Рузвельт обернулся, в его глазах стоял ужас:

— Эти… ублюдки… они сбросили Дарию с моста! Она не умеет плавать! — он судорожно втянул воздух. — И я… я тоже не умею…