Евгений уверенно опустился на высокий стул за барабанами. Его руки, привычно перебирая палочки, пробовали вес и баланс — через миг они уже отстукивали короткий пробный ритм, словно сердце зала сделало первые удары. Дэн, с чуть наклоненной головой, схватился за бас-гитару, пальцы прошлись по струнам, и низкие вибрации дрогнули в воздухе, будто гул далекого грозового раската. Артём подтянул ремень электрогитары, медленно провел пальцами по грифу, вызывая рваный скрежет, от которого по коже побежали мурашки.

Этих музыкантов когда-то собирала сама Хелен. Она отбирала не просто талантливых — она искала тех, кто мог жить музыкой, дышать ею. Каждый из них был штучным, редким, дорогим. И всё же все эти годы они были как оружие без хозяина, как клинок в ножнах, ожидающий руки, что поднимет его. У группы не было даже названия. Хелен всегда говорила: «Нужен голос. Нужен тот, кто поведет, кто станет светом и огнем». И вот он появился. Первые тяжелые аккорды ударили в зал, словно молоты по раскалённому металлу. Стены, украшенные золотым блеском светских люстр, дрогнули от резонанса, а публика, привыкшая к мягким, выверенным выступлениям, инстинктивно замерла.

И вдруг худенькая фигура в кожаной куртке шагнула к микрофону. Ободок с кошачьими ушками — почти насмешка над пафосной атмосферой — едва заметно дрогнул, когда Ария, она же Морок, втянула в себя воздух. Мгновение тишины — и пространство разорвал её гроул. Мощный, пронзительный, дикий. Голос, не соразмерный хрупкому телу, прорезал зал и ударил в сердца. Это был крик боли и силы, гнева и свободы.

Толпа дернулась, кто-то невольно прижал руки к груди, кто-то в изумлении раскрыл рот. Всё, что звучало до этого вечера — казалось бледной репетицией. Хелен оказалась права — вокалист поведёт группу вперёд.

Первые секунды публика просто не понимала, что происходит. Гости в дорогих костюмах и вечерних платьях переглядывались, одни с легким недоумением, другие с тенью раздражения — словно кто-то посмел нарушить привычный порядок их сияющего бала. Шум бокалов стих, разговоры оборвались. Всё внимание притянула сцена.

Голос Арии звучал так, будто вырывался из самой глубины — чистые высокие ноты сменялись хриплым, до дрожи пронзительным скримом, а затем скатывались в мощный гроул, от которого будто вибрировали колонны зала. Она управляла звуком, как хищник — своей добычей: то давала слабину, почти ласково, то снова рвала пространство пополам, бросая вызов каждому, кто осмелился её слушать.

На лицах людей в зале сменялись выражения: сначала растерянность, потом осторожное внимание, дальше — потрясение, и наконец восторг. Кто-то уже отбивал ритм каблуком, кто-то вскидывал ладони, поддаваясь энергии, которую невозможно было игнорировать. Даже те, кто привык прятаться за масками светского равнодушия, начинали вовлекаться — слишком уж честным, слишком живым был этот голос.

Леон сидел неподвижно, словно прикованный к месту. Его взгляд не отрывался от сцены. Он видел не просто певицу — он видел пламя. То самое, о котором говорил Рауф, и которое сам Леон раньше считал выдумкой романтиков. Это был тот самый «огонь», что не купишь ни золотом, ни связями, ни властью.

Он поймал себя на том, что впервые за много лет ощутил… трепет. Не страх и не сомнение, а ощущение, что перед ним — ключ к чему-то большему. Ария, Морок, как её называли — именно она была тем самым голосом, который мог поднять проект Хелен, придать ему бессмертие.

Леон медленно сжал бокал, его взгляд стал тяжелым и жадным. Ему нужна она. Морок.

Холодный воздух ночи обжигал лёгкие, но Ария тянула сигарету глубоко, с жадностью, будто дым мог вытянуть из неё остатки напряжения, накопленного за выступление. На губах задерживался привкус никотина, в голове гулко отдавался ритм недавних аккордов. Всё было так ярко, так сильно — и теперь ей просто хотелось выдохнуть, остаться наедине с собой.

Резкий визг тормозов прорезал тишину. У тротуара, почти вплотную к бордюру, остановилась блестящая новенькая иномарка. Из неё выскочил Вадим — всё такой же самодовольный, с маской презрения на лице, будто сам мир обязан был склониться перед ним.

— Вот сколько стоит моё творчество! — с насмешкой выкрикнул он, обводя руками машину, как витрину собственных достижений.

Ария медленно стряхнула пепел, бросила окурок под ногу и раздавила его каблуком, даже не удостоив взглядом машину или Вадима. Его голос становился громче, почти срывался на крик:

— Ты должна была быть умнее! Если бы мы переспали, я бы не ушёл, не изменял! Всё было бы иначе!

Она посмотрела на него — мягкая, почти нежная улыбка тронула её губы. Но глаза… глаза были ледяными, и в них уже горело что-то опасное. Медленно, не торопясь, Ария подошла к пожарному щиту на стене. Кулаком разбила стекло, звон осколков отозвался в груди сладким облегчением. Изнутри блеснул металл — тяжёлый, грубый, честный. Она вытащила огромный топор, с лёгкостью перехватила рукоять, будто он был продолжением её самой. И шагнула к машине. Первый удар — звонкий, гулкий, отдавшийся эхом в переулке. Капот смялся, краска потрескалась. Второй — по двери, которая тут же пошла вмятинами. Третий, четвёртый… удары шли один за другим, как ритм ярости, как тяжёлые аккорды её внутреннего крика. Металл визжал, стёкла летели осколками, сигнализация взвыла отчаянным воем, но Ария не останавливалась. Она методично крушила иномарку, чувствовала, как каждая вспышка злобы выходит наружу вместе с размахом топора. Душа болела — но с каждым ударом боль растворялась, уступая место сладкой пустоте. Вадим замер, не веря глазам: это была не просто сцена — это был приговор.

Гул сигнализации разносился по улице, перекрывая ночную тишину. Искры и осколки стекла разлетались в стороны при каждом ударе топора. Ария двигалась ритмично, почти танцевально, и в этом было что-то первобытное — смесь ярости и освобождения.

Краем глаза она заметила движение — один из прохожих, парень в худи, достал телефон и, прищурившись, начал снимать происходящее. Он едва ли понимал, что стал свидетелем зарождения вирусного ролика. Камера ловила каждое её движение: взлетевшие в воздух чёрные волосы, сталь топора, грохот удара и довольное выражение её лица. Видео наутро разлетится по всему интернету, превратит ночь в сенсацию, а её — в легенду, но Ария об этом пока не знала.

Она была занята: очередной удар пришёлся в фару, и стеклянные осколки брызнули искрами в воздух. Машина жалобно взвыла, будто живая, но это только заводило девушку сильнее.

В этот момент из дверей здания показались Леон и Рауф. Леон замер, его взгляд скользнул по изуродованной иномарке, по Вадиму, который в ярости метался в стороне, и остановился на Арии. В глазах мужчины отразилось что-то между изумлением и невольным уважением.

Рядом появился Руслан. Он шёл размеренным шагом, руки в карманах, с тем самым видом врача, который видел слишком многое, чтобы чему-то удивляться. Его цель была проста — найти подругу и снова сделать ей замечание насчёт сигарет. Но то, что он увидел, заставило его только тяжело выдохнуть.

— Принцесса, — сказал он ровно, почти устало, перекрывая вой сигнализации. — Может, уже хватит? Ты и так собрала толпу свидетелей.

Ария резко остановилась, грудь ходила ходуном от напряжения. Топор в её руках дрожал от силы удара, а потом она медленно воткнула его в смятый капот, словно ставила финальную точку. Металл скрипнул, из-под капота вырвался тонкий дымок. Она подняла голову, глаза блестели, а губы тронула лёгкая, дерзкая улыбка.

— Ладно, доктор, — выдохнула она, и позволила Руслану взять её за локоть.

Он мягко, но уверенно увёл её в сторону, в тёмный бар на углу. Толпа осталась позади, вместе с истеричной сигнализацией, визгами Вадима и десятками камер телефонов, жадно ловящих каждую деталь ночной расправы.

В баре царила полутьма, воздух был насыщен табачным дымом и горьким ароматом дешёвого виски. Деревянные столы с потертыми краями, тусклые лампы над стойкой — место, где чужие истории утопали в алкоголе и становились чуть менее тяжёлыми. Руслан сидел рядом, немного откинувшись на спинку стула. Он молчал, как умел лучше всего, позволяя Арии выговориться. В его взгляде — холодное спокойствие, но под этой маской едва заметное напряжение. Ария хватала рюмку за рюмкой, будто каждая новая доза могла стереть воспоминания. Голос у неё дрожал не от алкоголя, а от гнева и боли: