Он кивнул, наклоняясь ближе, и его губы коснулись её виска.

— Я знаю. Но теперь ты знаешь. У нас всё будет хорошо. Я клянусь.

Ария всхлипнула, но вдруг улыбнулась — хрупко, но искренне.

— Значит, теперь у меня есть двойная причина жить.

Руслан закрыл глаза, прижимая её к себе так, будто боялся, что кто-то снова попытается вырвать её из его рук.

Леон стоял рядом, обычно холодный, собранный, словно выточенный из камня. Но сейчас его взгляд смягчился. Он смотрел на Арию, потом на Руслана и вновь на неё — и в глазах впервые мелькнуло что-то, чего от него никто бы не ждал: почти домашнее тепло. Он на миг замялся, будто не знал, как правильно подобрать слова, потом хрипловато сказал:

— Я… хочу быть крестным у вашего ребёнка.

Руслан удивлённо вскинул брови, а потом хмыкнул, усмехнувшись с оттенком иронии:

— Такие крестные нам нужны, ага… Особенно если учесть, что ты, Леон, — это ходячая броня и танк в одном лице.

Ария слабо рассмеялась, прижимаясь к Руслану, и её глаза блеснули, будто в них впервые за долгое время появился свет, а не только боль.

— Я хочу домой, — тихо сказала она, почти шёпотом, но так решительно, что Руслану даже не пришло в голову спорить.

Он наклонился, поцеловал её в висок и твёрдо ответил:

— Конечно, принцесса.

Леон чуть кивнул, и в этом движении была не просто поддержка, а молчаливое обещание: если кто-то ещё попробует приблизиться — придётся пройти через него.

В особняке Оуэнна царило то самое тёплое, редкое состояние — предвкушение праздника, когда даже стены будто пропитываются смехом и запахом мандаринов. В гостиной мерцали гирлянды, а в центре комнаты раскинулась высокая пушистая ель. Рузвельт старательно вытягивался на носках, пытаясь повесить игрушку повыше, и ругался себе под нос, что Матвей и Дария всё равно тут же перевешивают её на другое место. Дария смеялась, дразня брата, а Матвей, серьёзный не по возрасту, поправлял мишуру, чтобы всё висело «правильно».

Ария, устроившись на диване с пледом на плечах, лениво следила за этой суетой, поглядывая на сына, в глазах её отражались мягкий свет гирлянд и усталое, но счастливое умиротворение.

Рауф, раскинувшись в кресле, рассказывал, с каким удовольствием он читал последние судебные сводки.

— Спустя столько лет… руководители «ВокАнжи» таки сели полным составом, — в его голосе звучала удовлетворённость. — Хотели было всю вину на Вадима спихнуть, но и он тоже загремел.

Руслан, поправляя игрушку на верхушке ёлки, отозвался спокойно, но твёрдо:

— «Эскапизм» всё так же на пике популярности.

Евгений фыркнул, беря очередную коробку с гирляндами:

— Неудивительно. Сколько у нас за это время было инфоповодов — хватило бы на десяток групп помельче.

Артём и Дэн переглянулись, и Дэн рассмеялся:

— Зато теперь всё спокойно. Можно выходить на сцену, не думая, что кто-то снова попытается подложить свинью.

— Или подорвать больницу, — пробормотал Артём, но тут же махнул рукой, словно отгоняя плохие мысли. — Всё, это в прошлом.

Леон, стоявший чуть в стороне, наблюдал за дочерью. Дария, смеясь, повесила блестящий шарик почти на самый низ ёлки, где обычно игрушки не держались, но именно там он засиял особенно красиво. И улыбка Оуэнна в этот момент была искренней и светлой — он видел, что девочка полностью восстановилась, что её смех больше не звучит натянуто, а глаза снова горят жизнью.

А над всем этим витал мягкий предновогодний свет, обещая им долгожданный мир и радость, которых они так долго ждали.

Часы в зале пробили без пяти полночь. В камине потрескивали поленья, огонь то и дело бросал отблески на стеклянные игрушки, и казалось, будто сама ёлка оживает в мерцающем сиянии гирлянд. Воздух был насыщен ароматами: свежие хвойные иглы, мандарины, лёгкий пряный запах корицы из кухни, где томился глинтвейн.

Все собрались в гостиной — шумной, тесной от голосов и смеха. Дария с Матвеем спорили, кто будет загадывать желание первым, пока Рузвельт наливал шампанское в высокие бокалы. Ария сидела на диване рядом с Русланом, её глаза сияли от счастья. Она слегка положила руку ему на плечо и улыбалась — в её улыбке не было ни тени прошлого ужаса, только тепло и вера в будущее.

— Тридцать секунд! — громко объявил Евгений, глядя на экран телевизора, где шёл отсчёт.

Все стихли. Секунды будто тянулись бесконечно, каждый в этот миг держал в сердце свои сокровенные слова.

— Десять! Девять! Восемь!.. — в унисон начали кричать все.

Руслан обнял Арию крепче, чувствуя, как она тихо прижимается к нему, и у него на губах появилась улыбка — мягкая, искренняя, от которой дрогнули уголки глаз.

— Три! Два! Один!..

С первым ударом курантов за окнами вспыхнул салют — небо озарилось россыпью ярких искр. В доме раздались звон бокалов, смех и крики поздравлений. Леон поднял свой бокал выше всех и сказал громко, перекрывая все голоса:

— За семью! За то, что мы выстояли и за то, что у нас впереди только счастье!

— За семью! — откликнулись все хором.

Дети визжали, бегая вокруг ёлки, разноцветные огни салюта играли на их лицах. Ария, отхлебнув шампанское, положила голову на плечо Руслана и прошептала, едва слышно:

— Вот теперь я счастлива по-настоящему.

А он, глядя на неё, подумал, что ради этого момента стоило пережить всё — боль, кровь, огонь и тьму.