Леон кивнул, сжав губы в тонкую линию. Его мысли заметались, как загнанные птицы. Больничный коридор, лицо дочери, отражение светлого костюма в стекле двери… И тень девушки в косухе. Кто она? Было ли это совпадением или же судьба незримо ткала узор вокруг него?

— Морок… — тихо повторил он, будто пробуя имя на вкус.

Дария снова улыбнулась, доверчиво положив ладонь на его руку, сжимающую руль:

— Она потрясающая.

А Леон, глядя прямо перед собой, впервые за много лет почувствовал, как у него дрожат пальцы. Мужчина, стараясь говорить так, будто спрашивает о пустяках, мягко посмотрел на дочь:

— А что ещё ты знаешь об этой Морок?

Дария оживилась, её глаза загорелись, голос зазвучал увереннее и теплее, чем обычно:

— Она… честная, пап. Очень. И справедливая. Если Морок видит, что кто-то не прав, она не промолчит, даже если все остальные будут против. Понимаешь? Она не боится идти против всех, если уверена в своей правоте. Именно поэтому она и популярна… не из-за гламура, не из-за рекламы, а потому что настоящая.

Леон кивнул, слушая, но взгляд его оставался устремлённым вперёд. Дочкин голос звучал так, словно она говорила не о далёкой певице, а о близком друге. Дария нахмурилась, её тон стал серьёзнее:

— Но недавно… её подвёл один человек из группы. Тот, кому она доверяла. Он забрал её песни, фактически украл её творчество. И теперь Морок осталась вроде как без всего… Но она всё равно не сдаётся, она борется. Будет бороться за справедливость до конца.

Машина свернула на знакомую аллею и, плавно миновав подъём, въехала за массивные ворота особняка. Леон остановил автомобиль у парадного входа. Его движения были сдержанными, но внимательными: он обошёл машину, аккуратно помог дочери пересесть в инвалидное кресло, убедился, что ремни закреплены удобно, и мягко толкнул коляску к дверям дома.

Дария продолжала что-то рассказывать о Морок, но Леон уже слышал только отголоски её слов. В голове пульсировала одна мысль: «Морок». Совпадение ли это? Или знак судьбы, которого он так ждал? В холле их встретил дворецкий Рузвельт, всегда безупречно прямой и собранный. Леон, не снижая темпа, повёл дочь по гладкому мраморному полу, а потом обернулся к дворецкому и твёрдо сказал:

— Немедленно найди Рауфа. Срочно.

Голос его прозвучал так, что Рузвельт даже не задал лишних вопросов, только слегка склонил голову и поспешил выполнять приказ.

Дария, устало зевнув, покатилась в сторону своей комнаты. Колёса кресла мягко шуршали по ковру, и вскоре её звонкий голосок исчез за дверью. Леон же, едва дождавшись, когда дочь скроется из виду, быстрым шагом поднялся по лестнице в свой кабинет. Тяжёлая дверь с резным наличником захлопнулась за ним, отрезав шум дома.

Он бросил пиджак на спинку кресла, провёл рукой по лицу, словно смывая усталость, и сел за массивный дубовый стол. Мысли бились, как птицы в клетке, — имя Морок звучало всё настойчивее. Долго ждать не пришлось. Вскоре в дверь деликатно постучали, и зашёл Рузвельт, чуть склонив голову:

— Господин, Рауф прибыл.

Леон кивнул:

— Пусть войдёт.

Рауф появился почти сразу, собранный, с лёгкой тенью напряжения в глазах. Он уважал Леона, но прекрасно знал, что этот человек требовал невозможного и редко мирился с отказами.

— Что известно о Мороке? — голос Леона прозвучал хрипловато, но в нём сквозила властная твёрдость.

Рауф немного замялся, но ответил уверенно:

— Это достаточно известная личность в музыкальных кругах. В узком сегменте рок-сцены её имя звучит громко. У неё сильный голос, собственный стиль, фан-база, которая не числом, а преданностью. Но у Морок репутация… сложной. С ней трудно работать: не берёт деньги, не интересуется связями, отказывается прогибаться под правила. Ей важна только свобода и её творчество.

Леон нахмурился, пальцы привычно заскользили по поверхности стола, постукивая ритм.

— Можем ли мы заполучить её в проект Хелен?

Рауф отрицательно мотнул головой, и этот жест словно вогнал в кабинет холод.

— Не уверен. Вернее, скорее нет, чем да. Ей нечего предложить. Морок не продаётся. Она не берёт деньги. Её не интересуют ни связи, ни престиж, ни богатство.

Леон задумчиво откинулся в кресле. Лицо его застыло, словно высеченное из камня, но глаза горели напряжённым светом. Он тихо, почти в раздумье, произнёс:

— Что же, совсем нечем купить?..

В кабинете повисла густая тишина, лишь за окнами гудел ночной город, и это молчание становилось всё тяжелее. Рауф слегка наклонился вперёд, сцепив пальцы на коленях. Его голос стал тише, осторожнее, будто он предлагал нечто, о чём не принято говорить вслух:

— Деньгами её не возьмёшь, связями — тоже. Но у каждого человека есть слабое место. Всегда можно зацепить… не кошелёк, а сердце. Сыграть на чувствах.

Леон прищурился. Его взгляд, тяжёлый, изучающий, будто прожигал собеседника.

— На чувствах? — переспросил он медленно, словно пробуя слово на вкус. — И что ты предлагаешь?

Рауф развёл руками, не смея усмехнуться, хотя в голосе проскользнула едва заметная хитринка:

— Всё зависит от неё самой. У каждого бунтаря есть причина, почему он бунтует. Если узнать эту причину — можно найти ключ. Это может быть прошлое, привязанность, слабость к кому-то… Всё, что заставляет её быть человеком, а не символом.

Леон молчал несколько секунд, его профиль был отчётливо очерчен в мягком свете лампы. Он не отводил взгляда, словно искал в словах Рауфа скрытую фальшь. Потом тихо произнёс:

— Значит, ты предлагаешь мне искать не вокалиста, а душу.

— Именно, — подтвердил Рауф. — Морок не купишь, но её можно убедить. Вопрос лишь в том, кто будет этим заниматься и какой рычаг мы найдём.

Леон медленно встал из-за стола, подошёл к окну, глядя на ночной город. В отражении блеснули его глаза — неустанные, целеустремлённые, но впервые в них мелькнуло что-то большее, чем просто желание довести проект Хелен до конца.

— На чувствах… — повторил он вполголоса. — Хорошо. Найди её слабое место. Узнай, что держит её, кроме сцены. Всё, Рауф. Морок должна быть нашей.

Рауф замер, всматриваясь в силуэт босса у окна. Обычно Леон Оуэнн держал себя безукоризненно: хладнокровный, дисциплинированный, до предела сдержанный. Он всегда действовал по правилам большого бизнеса — там, где каждое слово и каждый жест заранее просчитаны. Но сейчас в его голосе звучало нечто иное, сырое и почти опасное.

— Леон, — осторожно произнёс Рауф, — вы понимаете, что это не совсем… привычная для нас территория? Манипуляции, чувства… это не переговоры с банками и не сделки с партнёрами. Это… грязнее.

Леон резко повернулся, его холодный взгляд вспыхнул сталью:

— Ты думаешь, я не понимаю? — он сделал шаг к столу, опершись ладонями о лакированную поверхность. — Я потерял жену. Я потерял часть себя вместе с ней. Но я не позволю, чтобы её мечта умерла вместе с ней. Если ради этого нужно переступить границы — я это сделаю.

Рауф впервые за всё время ощутил что-то похожее на дрожь в груди. Он знал Леона как человека безупречного — но сейчас видел в нём хищника, готового идти до конца. И понимал: спорить бесполезно.

— Хорошо, — тихо сказал Рауф, кивнув. — Я займусь этим. Найду её слабое место.

Леон снова выпрямился, отстраняясь от стола. Его лицо вернуло маску холодного аристократа, но в глазах ещё горела та самая решимость, которую Рауф запомнил навсегда.

— Найди не слабость, — поправил он тихо. — Найди то, что заставит её поверить. В проект. В меня. В то, что мы продолжим дело Хелен.

Он снова повернулся к окну, словно разговор был окончен. Рауф молча кивнул сам себе: в этот миг он впервые понял — Леон готов идти дальше, чем когда-либо прежде. И, возможно, это было началом чего-то куда большего, чем просто музыкальный проект.

Ария сидела на старом, но удобном диване, обняв колени, уставившись на экран телевизора, где мелькали какие-то бессмысленные передачи. Звук она почти не слушала — мысли её были далеко. Комната освещалась мягким, теплым светом лампы, а за окном лениво шумел город, напоминая, что жизнь вокруг продолжает кипеть.