Навроцкая чуть нахмурилась.

— А Лина? — спросила с тревогой в голосе. — Она в порядке?

Швед на секунду задержал дыхание.

— Это уже два вопроса, — буркнул, почти машинально.

— И всё же? — повторила она с таким упрямством и отчаянной надеждой, что он не смог отмахнуться.

— С твоей подругой всё хорошо, — сказал он уже мягче, почти выдохая эти слова.

Алина хотела бы узнать больше... вытрясти из него каждую деталь, каждую мелочь, убедиться, что Лина не просто «в порядке», а действительно в безопасности, что её не используют как разменную монету. Но слова застряли в горле, и она просто замолчала. Отступила, отстраняясь от Ивара, шаг за шагом, будто боялась, что если останется слишком близко, то сломается.

— Есть что выпить? — спросила вдруг. Её голос прозвучал неожиданно буднично... словно речь шла о стакане воды, а не о попытке утопить в чём-то эту невыносимую тяжесть.

Он на секунду удивился. Взгляд скользнул по её лицу, пытаясь прочитать, что скрывается за этой внезапной просьбой. Потом всё же ответил, глядя, как она выходит с балкона, поправляя на плече белую рубашку.

— Хочешь напиться? — спросил прямо, с лёгкой усмешкой.

Она не обернулась, но остановилась в проёме двери.

— Хочу забыться.

И это «забыться» ударило сильнее любого крика.

Ивар постоял ещё мгновение, чувствуя, как воздух между ними загустевает, а потом молча пошёл вглубь квартиры, огибая Алину. Туда, где в одном из шкафов стоял невзрачный графин с тёмной жидкостью и пара тяжёлых стаканов. Движения были чёткими, отработанными, но всё же пальцы чуть подрагивали... едва заметно, но достаточно, чтобы он сам это почувствовал.

Вернулся и поставил стаканы на низкий столик у окна. Налил ровно половину в каждый, не больше, и протянул один ей.

Алина наконец взяла стакан, но не поднесла к губам. Просто сжала пальцами, ища в холодном стекле опору.

— Ты ведь не думаешь, что я стану пить с тобой за успех нашего… сотрудничества? — усмехнулась, глядя на него.

Ивар чуть наклонил голову, перехватывая её тяжёлый, уставший, но всё ещё живой, всё ещё сопротивляющийся взгляд.

— Не думаю...

Время тянулось мучительно долго. Казалось, кто-то нарочно замедлил стрелки часов, растягивая каждую секунду в минуту. Алина слишком быстро опустошила свой стакан... резко, без паузы, будто хотела одним глотком смыть с себя это ощущение загнанного в клетку зверька. Ивар молча налил ей ещё, но на этот раз лишь на треть.

Пока она мелкими глотками цедила второй стакан, в дверь позвонили. Резкий, настойчивый звук, ворвавшийся в тишину, заставляя её встрепенуться. Она перевела взгляд на Ивара, в глазах мелькнуло что-то между тревогой и надеждой.

Тот спокойно ответил:

— Доставка.

Аля проследила за тем, как он поднимается с дивана. Его движения как всегда были плавными и уверенными, будто он вообще не умеет суетиться. Швед подошёл к двери, забрал коробки, и вернулся к ней, расставляя их на столе. Воздух тут же наполнился запахом мяса... тёплым, пряным, почти агрессивным в этой неживой квартире.

Ивар отошёл и снова вернулся, уже с приборами. Положил их рядом с коробками, чуть сдвинув крышку с одной из ёмкостей.

— Поешь, — сказал ровно, без нажима. Однако, в его голосе скользнула та самая интонация, которую она уже терпетьне могла: заботливая, но властная. — Пить на голодный желудок вредно.

Алина лишь хмыкнула: сухо и почти беззвучно. Но в этом звуке было столько сопротивления, что хватило бы на двоих. Но всё же открыла одну из коробок и взяла вилку. Еда была вкусной... сочной, горячей, с той самой идеальной прожаркой, которую обычно заказывают люди, привыкшие к лучшему. Но под его пристальным взглядом в горле стоял плотный, колючий, не дающий проглотить даже кусочек ком. Она так и не привыкла есть в его компании. Каждый раз казалось, что он не просто смотрит, а считывает её: как она держит вилку, как отводит взгляд, как вздрагивает от случайного звука.

Ивар откинулся на спинку дивана, цедя виски, и продолжал смотреть на неё. Алина фыркнула, не выдержав этого молчаливого изучения:

— Хватит пялиться на меня.

Он чуть приподнял бровь, искренне удивляясь:

— Почему?

— Потому что еда встаёт поперёк горла, — отрезала она.

Он улыбнулся:

— Всё так плохо? — спросил мягко, без издевки.

— А разве может быть иначе? — бросила Навроцкая. Эти слова прозвучали как обвинение, хотя она и не хотела никого обвинять. Просто это было единственное, что она могла сказать, когда внутри всё сжималось от беспомощности.

Ивар потянулся к одной из коробок. Там был салат, свежий, хрустящий, с каплей заправки. Взял вилку и тоже стал есть.

— Там мясо, — спокойно заметил он, указывая вилкой на одну из коробок. — Съешь.

Волос отложила свою вилку: резко, со стуком, который отозвался в тишине, как выстрел. С вызовом посмотрела на него, глаза потемнели, в них плескалась смесь усталости и злости.

Ивар выгнул одну бровь, и этот жест был ей уже знаком: он означал, что он готов к спору, но не собирается его начинать первым.

— Бунт на корабле? — спросил с лёгкой усмешкой, пытаясь разрядить напряжение хотя бы шуткой.

Она не сводила с него глаз. Казалось, если моргнёт, то проиграет. Потом взяла свой стакан и залпом выпила остатки. Жидкость обожгла горло, но этот жар был хоть каким-то доказательством, что она ещё чувствует. Со стуком поставила стакан на стол и сказала:

— Налей ещё.

Ивар нахмурился.

— Может, пора остановиться? — спросил серьёзно, без снисхождения.

— Налей, пожалуйста, ещё.

Он вздохнул... глубоко, тяжело, будто принимал решение, которое ему не нравилось. Но всё же наклонил графин и плеснул в стакан совсем немного. Ровно столько, чтобы она почувствовала вкус, но не потеряла контроль.

— Спасибо, — тихо сказала она, сделала глоток и снова почувствовала, как по горлу прокатывается огненная волна. Потом подняла на него глаза: — Ну? Что дальше?

Алкоголь придал ей смелости... и дерзости, и ещё горькой откровенности, которая прорывается только тогда, когда больше нечего терять.

Ивар догадывался, что так и будет. Он видел, как в ней нарастает этот внутренний шторм. Сначала тихий, почти незаметный, а потом всё сильнее, сметая осторожность и страх. Он отставил свой стакан и чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Посмотрел на неё так, будто собирался сказать что-то очень важное. То, что нельзя было сказать раньше, пока между ними стояла стена из недосказанности.

Алина чувствовала, как внутри нарастает гнев... горячий, колючий, будто в груди разгорался костёр из обиженных воспоминаний, и каждый его вздох только раздувал пламя. Хоть он и вёл себя сейчас не так, как раньше — делал вид, что заботится, аккуратно выполнял условия договора, подкладывал ей еду, наливал ровно столько, чтобы не потерять контроль... — это сбивало с толку сильнее любой грубости. Эта мягкая, вкрадчивая забота пугала её больше, чем стальные двери и сканеры у входа. Она понимала, что скоро он потребует плату. Потребует, чтобы и она выполняла условия договора. Не просто сидела тихо, а делала то, ради чего её сюда и привезли. И в этом моменте, среди коробок с остывающим мясом и тяжёлого запаха виски, у неё вдруг возникло отчаянное, почти паническое желание как можно скорее покончить с этим. Не драматично, не эффектно, а просто поставить точку.

Мысленно она уже опустила себя ниже дна. Да, она сама подписалась на это. Сделала этот выбор, хотя выбора-то почти и не было... только два одинаково тёмных коридора, и она шагнула в тот, где на секунду мелькнул свет. Но теперь, когда этот свет оказался всего лишь отражением его холодных серых глаз, она не могла сделать следующий шаг. Просто не могла.

Ивар слегка подался вперёд. Едва заметно, будто хотел сократить расстояние на полсантиметра. Но она тут же отпрянула, на автомате, как от электрического разряда. Рефлекс, выработанный за время «общения» с ним.