— Она не будет с тобой, Швед. Даже если ты полностью уйдёшь в тень.

Ивар согласно кивнул. Без удивления. Без боли. Как человек, который давно это знает и уже устал от этого знания.

— Я знаю.

Антон затянулся. Выдохнул дым в сторону.

— Так что, тебе даже нечего терять. Просто отпусти её и продолжи. Рустама уже убрали. Федотов её не тронет.

Пауза. Перехватил взгляд Ивара. Удержал.

— А если ты боишься, что тронет — мы приставим людей, чтобы следили. Или пусть едет в свой Вильнюс.

Антон бросил сигарету под ноги и раздавил ту ботинком. Добавил:

— Чёрт! Тебе не надо было вообще за ней ехать... — уже тише, уже с чем-то, что было не злостью и не раздражением, а... усталостью? Злостью на усталость? Трудно сказать.

Ивар слушал. Слушал, и мысленно удивлялся. Многословность Антона — это было... не похоже на него. Антон говорил мало. Антон отвечал коротко. Антон — человек действия, а не слов. А тут... тянул фразу за фразой, выкладывал всё, как карты на стол, одну за другой. Ивар слушал. И где-то глубоко внутри — не в голове, не в мыслях, а ниже... там, где живёт правда, которую нельзя обмануть, — понимал: Антон прав.

От и до. Каждое слово. Каждое.

Он знал. Знал всё это. Знал, что она не будет с ним. Знал, что нужно было отпустить ещё там — в Вильнюсе... посмотреть и отпустить на все четыре. Знал, что Рустама нет, что Федотов не тронет, что можно поставить людей и забыть. Знал, что не надо было ехать за ней. Знал, что весь этот фарс — его вина, его затея, его руки, его кровь на её лице.

Знал.

И всё равно гнал её по трассе. Всё равно стоял сейчас у больницы, и ждал, когда женщина, которая сказала ему «я лучше сдохну», откроет глаза.

Потому что... и это было единственным, чего он не знал, единственным, что не укладывалось ни в какой план, ни в какой расчёт, — он не мог иначе. Просто не мог. Не умел. Разучился. Или никогда не умел.

Швед посмотрел на Антона. Долго. Сказал тихо:

— Знаю. — Вскинул голову, глядя на почерневшее небо. — Но я не могу её отпустить.

Антон закрыл глаза. Кивнул. Не соглашаясь, а, скорее, принимая. Как принимают факт, с которым невозможно спорить.

Ивар мельком глянул по сторонам: на редкие машины на парковке, на тёмные окна приёмного покоя, на одинокого санитара, который курил у запасного выхода, пряча огонёк в ладонях. Всё это было фоном. Неважным. Временным. Как декорации, которые вот-вот снесут.

— Я знаю, где сейчас Метис, — сказал Швед тихо, почти буднично, будто речь шла не о человеке, с которым у него годами копилась чёрная, вязкая вражда, а о ком-то, кто просто задержался на совещании. — Он в Мальмё. На старой базе, в промзоне у порта. Там, где раньше держали фуры. Сейчас там его люди. Двадцать человек, может, чуть больше. Охрана плотная, но не критично.

Антон слушал, не перебивая. Только чуть наклонил голову и прищурился... так он делал, когда складывал в уме цифры, маршруты, слабые места.

— Какие твои ближайшие действия? — спросил он ровно. Без нажима. Без упрёка. Просто факты.

Швед помолчал. В груди было пусто от того, что все лишние эмоции будто выжгло. Осталась только холодная ясность. И тяжесть.

— Мне надо встретиться с Метисом, — ответил он. — С глазу на глаз.

Антон чуть приподнял бровь. Это был единственный признак того, что он удивлён.

— Это не рисковано?

— Есть немного, — коротко. — Но он не дурак. Спешить не станет. Он знает, что его пацан у меня на крючке... дёргаться не станет.

Антон выдохнул. Коротко, резко, как будто его толкнули в бок.

— Ты понимаешь, что «выхожу из игры» — это «берите, я не держусь». Он воспримет это как слабость.

— Понимаю, — Ивар не отвёл взгляда. — Но это не слабость. Это... черта. Которую мне надо провести. — Он помолчал. Потом добавил, уже тише: — Надо вызывать Захара.

Свет.

Белый. Резкий. Слишком яркий... как будто кто-то открыл крышку черепа и залил внутрь лампу. Алина зажмурилась, но свет прошёл сквозь веки. Она попыталась повернуть голову... и не смогла. Не потому что привязана, а потому что шея не слушалась. Была тяжёлая, чужая, как бревно.

Тело возвращалось по частям. Сначала — боль. Не одна, а целый хор: рёбра, ключица, голова, лицо, руки. Рёбра ныли тупо, глубоко, как будто кто-то стоял на груди. Ключица — резче, острее, как открытая рана. Хотя, нет, не открытая, а просто сломанная, она это чувствовала. Голова гудела, как трансформаторная будка. А лицо... лицо горело. Мелко, часто, словно по коже прошлись наждачкой.

Она открыла глаза. Медленно. Осторожно.

Потолок. Белый. Панели, лампы, какая-то труба. Больничный потолок. Она узнала этот потолок... не этот конкретный, а саму суть. Больничный потолок везде одинаковый. Белый. Ровный. И совершенно Безликий.

Она в больнице.

Память возвращалась нехотя. Урывками. Рваными кусками, непоследовательными, как колода, которую перетасовали и подбросили в воздух.

Дорога. Прямая. Встречные машины. Скорость — безумная... та, от которой захватывает дух и немеют пальцы. Она гнала. Куда? Зачем?

Алина закрыла глаза, и воспоминание толкнуло в грудь.

Трасса. Руль... скользкий от её ладоней, мокрый. Слёзы. Она помнила, как плакала вслух, задыхаясь, кричала в пустую машину, в закрытые стёкла, в никуда. «Отпусти! Хватит! Оставь меня!» — и никто не слышал. Никто.

Зеркало заднего вида. В нём — его машина. Тёмный автомобиль: ровно, терпеливо, на одной дистанции, не приближаясь и не отставая. Он ждал. Он всегда умел ждать.

Ивар.

Имя прошло через неё, как ток: коротко, больно, до зубов. Она вспомнила. Всё, сразу, волной.

Полицейский участок. Синий щит. Белые буквы на шведском, которых она не понимала. Его лицо за стеклом. Серые глаза, пустые, как два осколка льда. Его стук костяшками. Голос: «Выходи, Алина.» Она не вышла. Она завела двигатель.

И после этого — провал. Чёрный, густой, беззвучный.

Нет. Не совсем. Был момент — один, короткий, растянутый, как жвачка. Руль вырвался. Машина пошла боком. Жёлтые столбики. Отбойник. Удар снизу, в днище. И полёт. Мир перевернулся. Небо внизу, дорога вверху, всё вращается, крутится, хруст металла, визг железа, стекло брызнуло, впилось... мелкое, как дробь. В лицо, в руки, везде. И тишина.

Алина открыла глаза снова. Капельница в руке... тонкая игла, белый пластырь, и прозрачная трубка, по которой медленно, лениво ползла жидкость. Монитор слева рисовал зелёную линию, пульсирующую... Её сердце всё ещё бьётся.

Не сдохла.

Она произнесла это мысленно, и не поняла, разочарование это или облегчение. Может, ни то ни другое. Может, просто факт. Не сдохла. Жива. Здесь.

Пальцы шевельнулись... правая рука, осторожно. Левая не слушалась. Гипс? Она не видела, не могла повернуть голову, но чувствовала тяжесть, твёрдость, что-то чужое на ключице, на плече. Загипсовали. Значит, сломано.

Хотелось воды. Не попросить некого. Палата пустая. Одна кровать, одна она. Дверь закрытая: белая, с прямоугольным окошком. За ним — свет, движение, и чьи-то тени.

И тут... третье воспоминание. Проявилось, как фотография в проявителе, медленно, из темноты, контур за контуром.

Он был там.

Ивар. У машины. Она не помнила как, не помнила что именно... но тело помнило. Руки. Чужие, сильные, под спиной, под шеей. Его рваный, хриплый, голос, говорящий что-то на смеси русского и шведского. «Алина... Алина, слышишь... я здесь...» Ремень лопнул. Тело упало. И его рычание, или поскуливание, или... она не знала, что это было, но это был он, и он тащил её, вытаскивал. Вытягивал из искорёженной машины. И руки его дрожали.

Он видел всё.

Эта мысль пришла последней, и ударила сильнее всех остальных. Как отрезвляющая пощёчина. Он видел, как она гнала. Видел, как потеряла управление. Видел, как машина перевернулась. Видел...

Он был там. Не в зеркале, не за стеклом, а рядом. Вытащил её.