— Не нужно, — буркнула она. — Он не пожалеет вас. Он страшнее, чем вы думаете, Лин.

Лина закусила губу, будто хотела спросить ещё что-то, но не решилась.

Дверь щёлкнула снова.

Вошла та самая медсестра — высокая, с прямой спиной и лицом, на котором не было ни капли сочувствия... только деловитость. Перед собой она толкала столик на колёсах, уставленный стандартными больничными контейнерами. В воздухе поплыл запах тёплой еды. Не аппетитный, но привычный, почти успокаивающий.

Медсестра что-то сказала по-английски, и Лина поднялась, поправляя свитер.

— Я выйду ненадолго. — Прошептала она. — Посижу в коридоре. Ты пока ешь.

Аля кивнула, и в тот момент, когда дверь за Линой закрылась, вдруг почувствовала, как напряжение, стягивавшее грудь последние недели, чуть ослабло. Не исчезло... просто дало передышку.

И впервые за время она начала есть. Не потому, что надо, а потому, что вдруг смогла. Еда не встала комом поперёк глотки, и не царапала горло. Она ела медленно, по ложке, прислушиваясь к себе, и к тому, как тело отзывается на тепло и соль, на простую, ничем не примечательную пищу.

Когда контейнер опустел, Алина отложила ложку и почувствовала странную, почти забытую лёгкость. Будто вместе с едой она проглотила часть тяжести.

Дверь снова щёлкнула. Ручка опустилась.

Алина подняла глаза, ожидая вновь увидеть Лину: её торопливую улыбку, взъерошенные волосы, тёплый взгляд. Но... это была не она.

Это был мужчина. Молодой, крепкий, высокий. Смуглый, будто привыкший к солнцу, к ветру, и к долгим дням где‑то на юге, под раскалённым небом. Нос горничной, тёмная щетина. Но глаза у него были светлые, почти прозрачные, цвета выцветшего льда. И этот взгляд… Алина уже могла распознать, что такой взгляд может принадлежать человеку, которого нужно опасаться. В нём не было злости, не было даже особой жестокости. Только холодная, расчётливая пустота, как у хищника, который уже выбрал жертву, но пока не спешит нападать.

Она смотрела на него, чувствуя, как по спине пробежался холодок, а под гипсом на ключице вдруг заныло сильнее... будто тело раньше разума поняло: здесь опасность. Что-то не так.

Он не спешил заходить, будто нарочно держал паузу, позволяя ей рассмотреть себя и пропитаться этим чувством тревоги. Потом уверенно шагнул внутрь. Так, что сама атмосфера в палате будто сдвинулась, стала плотнее и тяжелее. Закрыл дверь, но не щёлкнул замком. И от этого стало ещё хуже: будто он не считал нужным запирать, потому что знал, что она всё равно не уйдёт.

— Кто вы? — голос Али прозвучал тише, чем хотелось, чуть дрогнул на первом слоге... и она мысленно выругалась на себя за эту слабость.

— Союзник, милая. Почти друг.

Алина смотрела на незнакомца сквозь подрагивающие ресницы. Внутри всё натянулось... покрылось тонкой корочкой льда. Казалось, если шевельнётся, эта корка треснет, и холод хлынет прямо в грудь.

Он улыбнулся краешком губ: скупо, холодно, без тепла, но вокруг глаз всё равно заиграли лучики морщинок, словно улыбка пыталась пробиться наружу, но внезапно застряла на полпути. Он сделал шаг и тут же заметил, как её пальцы до побелевших костяшек сжали край одеяла. Поднял руки в жесте капитуляции — ладони вперёд, пальцы чуть расставлены, будто показывал, что безоружен.

— Меня не надо бояться, Алина, — сказал он. В его голосе зазвенел сильный акцент: не русский, не скандинавский, какой-то южный, тягучий, с твёрдыми согласными.

Она попыталась чуть сменить положение, просто чтобы не сидеть так, будто пригвождённая, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля. Но неудачно шевельнулась, и ключица отозвалась такой резкой, колющей болью. Стрельнула, и перед глазами на миг поплыли тёмные пятна. Алина сморщилась. Здоровая рука сама собой метнулась к месту, где ныло, будто могла унять боль одним прикосновением.

Мужчина плавно взялся за стул, развернул его спинкой вперёд и медленно сел, буквально растекаясь по нему, как человек, привыкший занимать пространство, не привлекая лишнего внимания. Чуть наклонил голову вбок, разглядывая её с каким-то странным, почти отстранённым любопытством. Так смотрят на сложный механизм, пытаясь понять, как он устроен.

Потом, будто между делом, бросил:

— Ты красивая. Не зря Ивар так вцепился в тебя. А лицо... заживёт.

Алина ощетинилась мгновенно. Словно по коже провели куском льда. Плечо дёрнулось, и она тут же пожалела об этом движении: боль снова кольнула, но злость оказалась сильнее.

— Кто ты такой? — голос прозвучал хрипло, чуть надтреснуто, но в нём звенела сталь.

Он снова улыбнулся... на этот раз чуть естественнее, будто напряжение между ними его даже забавляло.

— Матей, — ответил он спокойно.

Она сдвинула брови, пытаясь припомнить, не слышала ли когда-то это имя. В голове мелькали обрывки разговоров, имён, фамилий — Ивар, Захар, Антон, Ове… Но Матей? Ничего. Пустота. Она мотнула головой.

— Не слышала, — призналась она. Признание неприятно царапнуло нутро: будто она что-то упустила, пропустила мимо ушей, а теперь это возвращалось к воспоминаниям в виде высокого мужчины со светлыми, почти прозрачными глазами.

Он усмехнулся, слегка наклонился через спинку стула, будто хотел сократить дистанцию, но не переступить черту. Засмотрелся на её глаза... долго, пристально. Так, что Алине захотелось отвести взгляд, но она не позволила себе этого.

— Или Метис, — добавил он, будто пробуя слова на вкус. — Но Матей мне нравится больше.

— Метис?

Алина почувствовала, как внутри нарастает колючий холод, но теперь он смешивался с чем-то другим — с острым, почти болезненным любопытством.

Матей чуть наклонил голову, и на миг в его светлых глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Но тут же исчезло, будто он сам не позволил себе его показать.

Шестерёнки в голове зашевелились: с сухим, противным скрежетом, будто проржавели от долгого бездействия. Метис. Она слышала. Несомненно. Слышала это прозвище в обрывках разговоров между Иваром и Захаром, между Антоном и Ове. Всегда вполголоса, с такой интонацией, будто выплюнули осколок стекла. И посыл там был отнюдь не дружеский. Это враг. Тот, кто стоит костью поперёк горла у Ивара. Тот, кого упоминали, понижая голос, будто само имя могло привлечь беду.

Но… что он здесь делает?

Алина проглотила страх... горький, металлический, как привкус крови во рту. Слегка задрала голову, хотя от этого движения ключица снова заныла, напоминая, что она не в том состоянии, чтобы играть в бесстрашие. Внимательно посмотрела ему прямо в глаза, в эти светлые, почти прозрачные, где не было ни тепла, ни злости. Только расчёт.

— Что тебе нужно? — спросила она. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Не дрогнул.

Матей слегка вытянул губы трубочкой, раздумывая над словами, которые хотел произнести. Несколько секунд показались ей бесконечно долгими. Каждая тянулась, как резина, готовая вот-вот лопнуть. Он заметил, как она замерла, как вся подобралась, будто перед прыжком, и чуть наклонил голову.

— Хочешь избавиться от него? — спросил он спокойно, почти буднично, будто предлагал сменить маршрут в незнакомом городе, а не что-то, отчего по спине стекает волна липкого пота. — Я помогу.

Аля перестала дышать. Грудь сжалась, рёбра отозвались тупой болью, но она не заметила. Смотрела на него, силясь понять, где подвох. Она снова пешка в чужой игре? Ей стоит опасаться его? Конечно... В их мире не существует человека, которого не стоит опасаться. Шакалы. Все до единого. Каждый тянет одеяло на себя, и каждый ищет свою выгоду. Здесь никто не делает ничего просто так. Этот мир насквозь прошит ложью, болью и предательством

Алина сглотнула ком в горле... сухой, колючий, царапающий изнутри.

— Как ты попал сюда? — спросила она. — Где Ивар?

Матей хмыкнул — коротко и с какой-то усталой иронией хмыкнул.

— Ищешь в нём защиту? — произнёс он, чуть склонив голову. — Глупость какая… Алина.