Потом медленно опустился на корточки. Мышцы отозвались глухим, привычным напряжением, напоминая, что он не из тех, кто долго сидит в покорных позах. Положил локти на борт и прошёлся взглядом по её ногам, слегка согнутым в коленях. Линия была плавной, почти музыкальной, и на секунду Швед забыл, зачем пришёл, забыл про все дела, про Захара, про Антона, про ту чёртову новость, которую собирался ей сказать. А потом снова посмотрел ей в глаза... туда, где страх смешивался с вызовом.

— Всё ещё болит? — голос вышел ниже обычного. Чуть хрипловатый от пара и от того, что слова давались тяжелее, чем хотелось.

Аля медленно моргнула. Казалось, каждое движение требовало усилий. Затем небрежно пожала плечами. Но он видел, как напряглись её плечи, выдавая, что эта небрежность была напускной.

— Немного, — ответила тихо, и Ивару захотелось встряхнуть её, заставить сказать правду, или, наоборот, прижать к себе и не отпускать, пока эта боль не уйдёт.

— Таблетку? — спросил он, уже зная ответ, но цепляясь за этот простой, бытовой вопрос, как за соломинку.

— Нет, — коротко, без объяснений... и он кивнул, будто принимая её право не принимать его помощь.

Опустил кончики пальцев в тёплую воду. Затем коснулся её колена. Прикосновение вышло почти невесомым, будто он боялся спугнуть её, как дикое животное. Провёл по нему, едва касаясь.

— Мне не нравится, что у тебя что-то болит. — Голос прозвучал неожиданно тихо, почти интимно, будто они не сидели в ванной, а шептали друг другу секреты в темноте.

Аля поджала губы, пытаясь удержать колкость, которая рвалась наружу.

— С каких пор? — В её вопросе звенела старая и острая обида.

Швед помолчал, понимая, что она хочет этим вопросом его задеть, напомнить ему обо всех случаях, когда он делал ей больно. Она хотела ударить туда, где больнее, и попала. Поэтому он тихо хмыкнул.

— С некоторых. — Задумчиво произнёс и качнул головой.

Затем той же рукой поднялся к её лицу. Пальцы скользнули по влажной коже, обводя контур мягких и в то же время упрямых губ. Убрали прилипшую прядь волос, которая пахла тем самым тонким запахом, что он уловил в её комнате, и добавил, глядя ей прямо в глаза, чтобы она видела, что он не отводит взгляд и не прячется:

— Знаю, что ты не скучала.

Навроцкая поджала подбородок... жест был почти воинственным, будто она готовилась к новой атаке. Но в глазах мелькнула усталость.

— У меня есть ещё кое-какие новости для тебя, — продолжил он, и сам удивился, как спокойно это прозвучало. — Но это завтра.

Алина посмотрела на него с любопытством и с опаской... два чувства, которые редко уживались вместе, но у неё они сплетались в тугой узел. Пальцы сильнее сжали борт ванны, костяшки побелели, и ему вдруг захотелось накрыть её руку своей, согреть, успокоить... но он сдержался.

— Почему не сегодня? — спросила она, не переставая надеяться, что он скажет что-то хорошее. Что-то, что сделает этот вечер не таким тяжёлым.

Ивар покачал головой, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой и натянутой.

— Чтобы сделать твоё утро добрым, — ответил он, и сам не знал, верит ли в это. Но хотел, чтобы она поверила. Хоть на минуту.

Солнечный свет, будто через силу, пробивался сквозь узкую щель между шторами. За окном не лил дождь, к которому Алина уже успела привыкнуть.

Сегодня солнечно...

Словно сама погода вдруг решила подшутить над ней, выставив напоказ эту нелепую, обманчивую ясность.

Она перевернулась на другой бок... неловко, резко, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна, и ладонь скользнула по прохладной простыне. Ивара в кровати уже не было. Странно. Она ведь почти не спала по-настоящему, просыпаясь едва ли не каждый час: то от того, как рука Ивара во сне будто невзначай касалась её бедра или талии, будоража кожу, то от его дыхания, опалявшего шею горячей волной, от которой по спине бежали мурашки, то от тихого шороха, когда он просыпался и, сам того не замечая, перебирал в пальцах её волосы, словно проверяя, здесь ли она. В эти мгновения сердце срывалось в бешеный ритм... будто кто-то дёргал за невидимую струну где-то под рёбрами, и этот стук отдавался в висках, в кончиках пальцев, во всём теле.

Когда Аля проснулась в последний раз, Ивар лежал на спине, запрокинув руки за голову. Поза, в которой сквозила какая-то усталая небрежность, будто он пытался хоть на мгновение сбросить с некий груз. В предрассветных сумерках, тягучих и серых, её взгляд скользнул ниже, сам собой задерживаясь на рельефе грудных мышц, на подтянутом торсе, на тёмной дорожке волос, уходящей под резинку пижамных брюк. Потом она снова вернулась к груди, всматриваясь в округлый шрам с левой стороны. Маленький, но яркий, будто специально напоминающий о себе, не давая забыть ни на секунду. Это ведь её рук дело. Та самая стрела, которую она выпустила дрожащими пальцами, когда мир вокруг рассыпался на осколки, а времени на раздумья не оставалось вовсе... только инстинкт, страх, и отчаянная попытка выжить.

Ивар едва заметно пошевелился, Алина тут же сомкнула веки, притворяясь спящей. Получилось, наверное, не слишком убедительно...

Вскоре она всё же провалилась в тяжёлую и вязкую дремоту, где сны путались с воспоминаниями, а реальность казалась чем-то далёким и ненадёжным.

А теперь, обнаружив, что Ивара нет рядом, она почувствовала не только облегчение, но и, кажется, долю горького и неуместного сожаления. Он ведь говорил, что утром что-то сообщит ей. И это, как она поняла, должно было сделать её утро добрым. Хотя, честно говоря, слово «доброе» в их обстоятельствах звучало почти как насмешка... как что-то из другой жизни.

Алина выползла из кровати и подошла к окну, отдвигая штору. Окно было приоткрыто, впуская в комнату не только свежий воздух, пахнущий мокрой листвой и сырой землёй, но и голоса. Где-то там, за живой изгородью, она отчётливо слышала низкий, чуть приглушённый голос Ивара. Затем распознала голос Захара — резкий, рубленый, будто каждое слово он отсекал ножом. А следом и Антона: тот говорил тише, будто пытался сгладить острые углы, но даже в этой мягкости слышалось напряжение, натянутое, как струна.

Аля попыталась понять, о чём они разговаривают, но получалось лишь вырвать отдельные слова и короткие фразы, не несущие с собой никакой смысловой нагрузки: «срок», «маршрут», «не сегодня». Бессвязные осколки, которые никак не хотели складываться в цельную картину. Ничего не разобрав, она отошла от окна, чувствуя, как внутри разрастается это противное, липкое чувство — безысходность.

Подошла к двери, намереваясь уйти в свою спальню. Но выйдя в коридор, тут же напоролась на Магду с подносом в руках. Та двигалась бесшумно, как тень, и от этой бесшумности по спине пробежал холодок. Алина попыталась улыбнуться, но вышло криво и натянуто, будто мышцы лица забыли, как это делается.

— Доброе утро, — собственный голос прозвучал непривычно громко в этой звенящей тишине.

Но Магда даже бровью не пошевелила. Смотрела так, словно Алина была мебелью, просто предметом обстановки. Что-то спросила на шведском... быстро, отрывисто. Алина не поняла ни слова, но интуитивно, почти наугад, показала пальцем на дверь своей спальни, словно этот жест мог объяснить всё: и усталость, и растерянность, и желание просто спрятаться.

Магда кивнула и открыла эту дверь. Зашла первая, поставила поднос на тумбочку, и тут же ретировалась, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.

Аля подошла к подносу. На нём стояла чашка свежесваренного кофе, от которой пар поднимался тонкими завитками, тарелка с сырниками, румяными по краям, и мисочка густой сметаны. Она взяла один сырник, надкусила, и на секунду всё вокруг будто замерло: вкус был до обидного простым, домашним, почти неуместным посреди этой натянутой и колючей тишины. Окунула кусочек в сметану, сделала глоток кофе, и тут же обожгла язык. Резко втянула воздух, шикая сквозь зубы, а потом даже усмехнулась над собственной неловкостью. Смех вышел коротким и горьковатым, но хоть что‑то живое.