— Идти сможешь? — спросил он.

Она снова промолчала. Лишь фыркнула, выкручиваясь из его хватки. Наклонилась, вытащила из ноги стрый, осколок, и кровь тут же засочилась из ранки, выступая алыми каплями на коже.

Ивар отпустил. Толкнул дверь из кухни и кивнул ей, выпроваживая:

— Давай.

Алина сделала шаг, и острая боль пронзила ступню. Она едва не охнула, но стиснула зубы, чтобы не показать слабость. Ивар едва заметно дёрнулся... будто хотел поддержать, но она огрела его ледяным взглядом.

— Я сама, — процедила сквозь зубы.

Он вскинул брови, и чуть склонил голову набок.

— Сама так сама, — бросил равнодушно.

Хромая, Алина вышла из кухни и пошла вперёд. Каждый шаг отдавался пульсацией в ноге, но она упрямо шла, стискивая кулаки, и заставляя себя не сгибаться, не падать.

В гостиной она увидела Захара.

Он сидел на диване, вытянув ноги. Развалившись. Так расслабленно, будто весь мир принадлежал ему. На столике перед ним стояла бутылка виски и наполовину полный стакан. Рядом — пепельница с горсткой пепла. Захар покосился на них, когда Алина появилась в дверном проёме. Его взгляд не выражал абсолютно ничего... пустой, словно неживой, будто он смотрел сквозь неё, не видя, не замечая.

Он был здесь всё это время? Он всё слышал? Всё видел?

Внутри вскипела новая волна ненависти. Она прокляла его вместе с Иваром.

Бездушные ублюдки.

Прохромала мимо него, чувствуя, что ещё чуть‑чуть, и она рухнет прямо тут, на ковре, от бессилия, от усталости, и от этой бесконечной, изматывающей борьбы. Ноги дрожали, в висках стучало, а в груди будто что‑то надломилось.

Прозвучал голос Захара. Он обращался к Ивару, который шёл позади:

— Жду тебя. Есть новости.

Ивар остановился на мгновение, бросил короткий взгляд на Алину, потом ответил:

— Через десять минут вернусь.

Захар кивнул, поднёс стакан к губам и сделал глоток.

Алина зашла в комнату и с глухим стуком закрыла дверь, оставляя Ивара по ту сторону. Замерла на мгновение, прижавшись лбом к прохладной поверхности.

За дверью раздались шаги. Ивар кого‑то позвал. Его голос звучал глухо и неразборчиво, но приказ она расслышала отчётливо:

— Не отходи от её двери. Ни на шаг.

Алина вздрогнула. Кивнула сама себе... будто подтверждала худшие опасения.

Подошла к кровати и стянула с себя всё до последнего лоскута ткани, включая нижнее бельё. Ткань пахла им. Его прикосновениями, его силой, его жестокостью. Хотелось стереть, смыть, забыть.

В ванной она выкрутила вентиль с холодной водой почти до упора. Вода хлынула потоком.

Задержав дыхание, Алина залезла в ванну.

Дыхание оборвалось... прерывисто, судорожно вырываясь из лёгких. Холод ударил, пронзая каждую клетку, и впиваясь тысячами игл. Она задрожала... сильно, неудержимо. Зубы застучали, отдаваясь эхом в пустой комнате. Пальцы, уже немеющие, стиснули плечи, тщетная пытаясь удержать тепло.

Мысли крутились, метались, возвращались к тому, что произошло. К его лицу, когда пепельница ударила в лоб. К крови на его лбу. К тому, как он замер — на мгновение, всего на миг... будто не верил, что она решилась.

Всхлип вырвался сам собой. Потом ещё один. И ещё.

Слёзы покатились градом, смешиваясь с ледяной водой, скатываясь по щекам и капая с подбородка. Они шли от слабости, от боли, от страха, от ярости, которая теперь, наконец, нашла выход.

Облегчение... слабое, запоздалое. Оно медленно расправляло плечи. Хоть что‑то. Хоть как‑то она постояла за себя.

Но следом пришла другая мысль: тяжёлая, липкая, как смола: «он отыграется. На мне. И… возможно, на моих близких».

Ник.

Имя друга вспыхнуло в сознании, обожигая. Что, если он что‑то сделает с Ником? Он сделает. Наверняка. Он не прощает. Не забывает.

Алина сжала кулаки под водой. Пальцы почти потеряли чувствительность, но она не замечала. Внутри всё сжималось от беспокойства.

И тут, откуда ни возьмись, в голову закралась мысль — противная, скользкая, словно жук... личинка. Она пыталась оттолкнуть её, но та упорно лезла вперёд:

Может, пора перестать беспокоиться о других больше, чем о себе?..

Она резко выдохнула. Запрокинула голову, позволяя воде стекать по лицу. Слёзы всё ещё текли... горячие, неуместные в этой ледяной воде.

— Нет, — прошептала она вслух. Голос всё ещё дрожал. — Я не могу с ним так поступить. Не могу.

Или... уже поступила?..

Алина выключила воду и опустила голову, глядя на красноватые разводы в ванне. Вода медленно уходила в слив, будто уносила с собой часть её боли.

Она приподняла ногу, рассматривая разрез на стопе. Кровь всё ещё сочилась... тонкими струйками, почти лениво. Алина сморщилась, кончиками пальцев косаясь краёв ранки. Осторожно, будто проверяя, насколько больно. Боль была. Тупая, ноющая, с острыми вспышками при каждом движении.

Вылезла из ванны и обернулась полотенцем. Оно показалось слишком грубым для её чувствительной кожи.

Открыла дверь и застыла.

На краю постели сидел Ивар.

Он перевёл на неё взгляд отстранённый, и будто скучающий взгляд. Но Алина уловила в нём фальш. Он весь насквозь ею пропитан...

Потом Швед кивнул на место рядом с собой:

— Садись.

Алина покосилась на аптечку — прозрачный пластиковый бокс с белыми отделениями. Внутри поблёскивали бинты, пузырьки, вата.

— Я сама, — бросила она. — Иди к чёрту со своей помощью.

Заметила на его лбу пластырь и хмыкнула. Удовлетворённо и разочарованно одновременно.

Мало ему... Надо было приложиться сильнее. Надо было размозжить ему голову этой пепельницей.

Ивар сжал челюсти... желваки заходили ходуном. Сдерживал раздражение, буквально зажимая его внутри, как зверя в клетке. Тяжело выдохнул, шумно, с хрипом.

Он знал, о чём она думает.

Сожалеет, что не прикончила?..

К бабке не ходи...

Он встал и шагнул в её сторону.

Алина тут же отступила. Резко, инстинктивно.

Он замер на пороге. Криво, без какой-либо радости усмехнулся. Покосился на аптечку, в которой не было ничего, чем она могла бы воспользоваться против него. Ни ножа, ни острых предметов... только стерильная чистота медицинских принадлежностей.

Потом кивнул каким‑то своим мыслям.

— Через пятнадцать минут вернусь за аптечкой, — произнёс он ровным, почти безразличным тоном. — Отработай ногу.

Развернулся и вышел, тут же заходя в свою спальню.

На ходу скидывал одежду: рубашка полетела на кресло, брюки упали на пол. Зашёл в свою уборную. Трусы — в стиралку.

Включил ледяную воду и, не раздумывая, залез в ванну.

Вода обожгла кожу... резко, беспощадно. Грудь заходила ходуном, дыхание сбилось, рванулось куда‑то вверх, к горлу. Мышцы напряглись под кожей, будто готовились к бою.

Он закрыл глаза. Попытался выровнять дыхание... вдох, выдох, снова вдох. Медленно. Глубоко. Считал про себя: раз, два, три…

Мысли метались, как загнанные звери: Алина, её взгляд, полный ненависти, кровь на её ноге, его собственный лоб, её слова: «Сдохни», «я прикончу тебя».

Почему так? Почему она не боится? Почему не ломается?

Это же Навроцкая...

Вспомни её отца до болезни. Хватка как у бульдога.

Дыхание постепенно выравнивалось. Сердце перестало колотиться, как бешеное. Швед провёл рукой по лицу, стирая капли воды... или что‑то другое, чего не хотел признавать.

Спустя минуту получилось.

Ивар открыл глаза, посмотрел себе под ноги. Развернулся, подставляя спину под ледяные струи. Они били по плечам, стекали по спине, медленно унося с собой напряжение. Но не мысли. Мысли остались.

Пятнадцать минут. Потом за аптечкой. И… что дальше?

Он пока не знал ответа. Но что‑то подсказывало: всё только начинается.

Ивар принял контрастный душ, меняя ледяную воду, на почти кипяток, потом снова холод. Обтёрся полотенцем резко, почти ожесточённо, будто хотел стереть с кожи не только влагу, но и следы последних часов. Посмотрел в зеркало: пластырь намок и отошёл, обнажив некрасивую рану. А аптечка у Алины...