Алина положила пакет с книгами на колени, прижимая его к себе так, будто он мог удержать её от того, чтобы не спросить: «Что-то случилось?»

Язык чесался, слова крутились на кончике, готовые сорваться. Но она прикусила губу и промолчала. Кто она такая, чтобы он ей что-то рассказывал?

Машина тронулась, и местность снова поплыла за окнами. Они снова ехали молча, и тишина теперь была не натянутой, а какой-то усталой, будто оба выдохлись от попыток её пробить.

Когда они вернулись, машина мягко притормозила на подъездной дорожке. Алина тихо, почти шёпотом, сказала:

— Спасибо.

Захар молча кивнул, и Алина вышла из машины. Вечерний холод тут же обнял её, пробираясь под свитер и заставляя поёжиться. Короткими шажками, будто земля под ногами была скользкой, она пошла к дому. Уже на крыльце обернулась.

Захар всё ещё стоял возле машины. Телефон был прижат к уху, лицо застыло в той самой жёсткой маске, которую она видела в салоне. Между губами сигарета... огонёк тлел, вспыхивая в темноте короткими рыжими искрами. Он её не заметил, или сделал вид, что не заметил.

Алина ещё секунду постояла, глядя на мужчину, потом медленно поднялась по ступенькам и открыла дверь. Дом встретил её тёплым, но чужим светом коридора и тихим шорохом шагов охранника где-то в глубине. Она прижала к себе пакет с книгами, будто это было единственное, что сегодня прошло как надо, и пошла вперёд, оставляя за спиной вечер, который обещал быть другим.

Уже в комнате бросила пакет на кровать с чуть слышным шорохом. Подошла к окну, и замерла, обняв себя за плечи. Смотрела не столько на улицу, сколько на своё отражение в стекле. В тёмном прямоугольнике окна она казалась себе чужой: бледной, сжавшейся, будто пыталась стать меньше, чтобы никто не заметил, что она превратилась в безликую тень самой себя.

Сглотнув, наклонила голову к плечу, взглядом цепляясь за Захара. Он всё ещё расхаживал по двору... шаги резкие, плечи приподняты, телефон прижат к уху.

Аля наблюдала за ним, пока он её не заметил. Поднял голову, перехватывая её взгляд, и тут же нахмурился, будто поймал её на чём-то запретном. В свете уличных фонарей она прекрасно видела это выражение: смесь досады, усталости и раздражения...

Она отмерла. Сделала шаг назад, потом ещё один, и ещё... пока окончательно не скрылась от его взгляда. Потом стянула с себя свитер, сбросила свободные джинсы и, не глядя по сторонам, отправилась в ванную. Вода лилась тонкой струёй, холодная поначалу, потом чуть теплее, но даже она не могла смыть накопленное напряжение. Алина наспех обмылась, замоталась в полотенце и вышла, оставляя за собой влажный след на полу.

Покосилась на пакет с книгами, подошла к кровати и достала их. Две отложила прямо на ковёр. Одну оставила в руках. Провела пальцем по корешку, будто искала в этом жесте хоть каплю спокойствия Потом достала из-под подушки футболку, в которой спала, и сбросила с себя полотенце.

Дверь в её комнату внезапно распахнулась. Без стука, резко, будто кто-то решил не тратить время на условности.

Алина вскрикнула, вздрогнула всем телом и попыталась прикрыться, но полотенце выскользнуло из рук, мягко падая к её к ногам. Она схватила футболку и натянула её на себя дрожащими руками... ткань путалась, цеплялась за влажное тело, и от этого становилось только хуже.

Захар чертыхнулся сквозь зубы, резко отверачивая голову, и уставился в угол.

— Всё? — глухо спросил он, не поворачиваясь.

— Да, — выдохнула Алина, нервно одёргивая футболку, и пытаясь натянуть её хоть на сантиметр ниже. Сделала несколько шагов назад, увеличивая расстояние между собой и Захаром.

Он откашлялся, растерянно провёл пальцами по волосам, взъерошивая их, и, наконец, поднял глаза. Старался смотреть только на её лицо. Только на лицо и никуда больше. Его собственное лицо было напряжённым, будто он сам проклинал себя за эту неловкость.

— Пошли, — его голос звучал чуть хрипло. Казалось, ему приходилось проталкивать слова сквозь горло. — Ивар дал добро на твоего дружка… Три минуты. Не больше.

Алина замерла на полсекунды, не сразу сообразив, о чём речь. Потом в голове щёлкнуло: Ник. Три минуты, чтобы увидеть его.

— Сейчас? — переспросила. Голос слегка дрожал.

— Сейчас, — коротко бросил Захар, уже отступая к двери, и давая ей пространство. — Не тяни. И без фокусов.

Алина кивнула... пальцы сами собой вцепились в край футболки. В груди что-то дёрнулось: то ли надежда, то ли страх. Схватила штаны, суетливо натягивая их на себя. Селала шаг к двери, потом остановилась, будто проверяя, не исчезнет ли эта возможность, если она замешкается.

— Спасибо, — прошептала почти неслышно.

Но Захар услышал. Он чуть приподнял бровь, будто сам не привык к этому слову в таких обстоятельствах, и просто кивнул:

— Не благодари. Это не доброта. Одолжение.

И она пошла. Быстро, почти бегом, мимо охранника у лестницы, мимо той самой ширмы, за которой пряталась дверь в подвал. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки, и в этом стуке было всё: и страх, и надежда, и то самое отчаянное желание просто убедиться, что Ник ещё здесь и что он жив.

Алина сидела в плетёном кресле на веранде. Дерево под ней тихонько поскрипывало, вздыхая от сырости. В руках у лежала книга, но строчки сливались в одну серую полосу. Читать не хотелось. Она подняла глаза на небо... такое же серое, как её мысли, и плотное, будто из него вот-вот польётся не дождь, а тоска. Аля разочарованно вздохнула, в надежде вытолкнуть из груди эту тяжесть.

— Разве это лето?.. — пробормотала она себе под нос. Даже голос прозвучал глухо, утопая в шуме далёких раскатов грома. Казалось, небо в Хельсинборге не просто не радовало погодой. Оно будто чувствовало её состояние и нарочно подыгрывало, выжимая из туч всё до последней капли.

Алина вложила в книгу закладку в виде засушенного четырёхлистного клевера, который нашла во дворе пару дней назад. Пальцы на секунду задержались на хрупком стебельке, будто в этом крошечном символе удачи пряталось хоть какое-то обещание, что всё наладится. Потом поднялась на ноги, и кресло скрипнуло напоследок...

Прошло два дня с той ночи, когда она спускалась в подвал. Резкие и живые картины сами собой вспыхивали в памяти, словно это было не два дня назад, а пять минут. Ник, не ожидавший её увидеть, рванулся вперёд, насколько позволяла цепь, и сгрёб её в объятия. Металл звякнул и скользнул по полу, но он не отпустил её ни на секунду. И пусть цепь всё ещё болталась на его ноге, он не выглядел замученным или сломленным. Лицо было здоровым, а голос бодрым. Однако, в его глазах плескалась густая тревога. На секунду Але показалось, что её можно было потрогать.

Она снова осмотрела Ника, задержав взгляд на пальцах. Он заметил этот взгляд и поспешно заверил:

— Со мной всё в порядке, слышишь? Тут тепло, и кормят… ну, не как в ресторане, но жить можно. — Ты... как?

Она отмахнулась, будто его слова могли развеять её тревогу.

— Я в полном порядке, — бросила Навроцкая, хотя голос чуть дрогнул.

Ник прищурился, пытаясь разглядеть за этой бравадой правду:

— Не надо так. Я вижу. Твоё «в порядке» звучит неправдоподобно.

— Твоё — тоже.

Алина оглянулась на стеллаж, за которым пряталась дверь, словно надеясь на то, что если смотреть достаточно долго, та сама откроется и выпустит их...

Ник тихо, но твёрдо сказал:

— Лучше не надо, Аль. Не рискуй...

От досады она сжала зубы, так, что челюсть заболела. Потом посмотрела на него и, собравшись с духом, сказала:

— Не знаю, можно ли верить ему… Но я заключила с ним сделку, Ник. Тебя… вас скоро отпустят. Он обещал.

Никита вскинул брови, будто услышал что-то нелепое или невозможное:

— Не надо, Алин. Ты не должна это делать. Какая нахрен сделка?! Мы что-нибудь придумаем, слышишь? Не надо платить за меня.

Аля попыталась улыбнуться... получилось криво, но она старалась. Потом коротко посмотрела на его щиколотку. Кожа там была стёрта почти в кровь, и от этого вида у неё внутри всё сжималось. Она сделала вдох, хотела сказать что-то ещё, внести хоть какую-то ясность, но дверь в подвал вдруг распахнулась с резким скрипом, впуская охранника. Тот коротко кивнул в сторону, подгоняя её, и указывая на выход.