Она сжала зубы. Так сильно, что в висках застучало.

— Ты всегда давишь, — выдохнула она. — Всегда оставляешь только один путь!

— Потому что других сейчас нет, — ровно ответил он. — Есть только тот, по которому мы успеем. Или не успеем. И тогда Лина… и Ник… и ты. Все...

Имя Лины повисло в воздухе, как гиря. Алина почувствовала, как внутри что-то обрывается и одновременно встаёт колом. Упрямство. Злость. Желание не дать ему выиграть просто потому, что он громче кричит.

— Ладно, — сказала она, и это слово прозвучало как удар. — Допустим, я тебе верю. Хоть на полграмма, — В горле пересохло, и от этого звуки давались тяжело. — Что дальше? Если я сделаю всё, как ты хочешь… Лину тоже отпустишь?!

Ивар чуть наклонил голову. Будто оценивал: не блефует ли она. Потом кивнул, один раз, коротко.

— Если сделаешь всё, как надо — её не тронут, — ответил Швед, не отводя взгляда. — Это максимум, что я могу пообещать.

Максимум.

Не «обещаю». Не «клянусь». Максимум. Алина вцепилась в эту формулировку, как в соломинку. Держала её, потому что больше держаться было не за что.

Она медленно опустила руки с плеч. Пальцы ныли от того, как сильно она их сжимала. Сделала шаг от подоконника. Потом ещё один. К нему. Не потому что хотела. А потому что выбора и правда не было. Глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть в ледяную воду. Закрыла глаза. Не для того, чтобы спрятаться, а чтобы не видеть, как близко он стоит. Тело вибрировало, как натянутая струна, готовая лопнуть. Внутри всё сжималось от страха, что сейчас он сделает шаг, который уже нельзя будет отменить. Они сделают...

Ивар наклонился, и теперь их лица оказались на одном уровне. В тишине комнаты его дыхание звучало слишком громко. Навроцкая вцепилась взглядом в его лицо, будто пыталась прочесть там ложь. Искала хоть трещину, хоть тень неискренности. Но видела только усталость... тяжёлую, въевшуюся под кожу, и эту его упрямую, каменную решимость.

Швед провёл языком по губам в попытке согнать с языка горький привкус. Смотрел на Алину сверху вниз: на дрожащие ресницы, на сжатые до белизны губы. Возвышался над ней... тяжёлый, неизбежный. Затем нарочито медленно поднял руку, проверяя, не отпрянет ли она. Костяшками провёл по её скуле. Не лаская, а словно убеждаясь: тёплая... настоящая. Потом кончиками пальцев заправил за ухо её тёмные вьющиеся волосы и положил ладонь на щёку. Прижимая чуть сильнее, чем нужно, надеясь через это прикосновение передать: стой. Не беги. Сейчас нельзя. Большим пальцем провёл по скуле... один раз, жёстко. Впитывал эти ощущения, как человек, который привык держаться за край, когда всё рушится.

Алина закрыла глаза. Отшатнулась, вновь прижимаясь к подоконнику. Тело вибрировало, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Внутри всё сжималось от того, что она перестала понимать, враг он или... единственный, кто может её вытащить. И от этого непонимания становилось только страшнее.

Ивар наклонился. Ещё. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже.

— Вот теперь… доброе утро. Не так ли? — Тихо, хрипло произнёс. Почти мурлыкая.

Алина вспыхнула. Вздрогнула. Хотела отступить по привычке, сжаться, спрятаться. Но отступать было некуда. Она упиралась бёдрами в подоконник, будто он мог её удержать.

Ивар хитро улыбнулся. Не скрывая, что знает, что переступил черту. Снова и снова делает это. И не собирается извиняться.

— Мне нужна не просто женщина, Алина, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Не давая отвести взгляд. — Мне нужна ты. Всё просто.

Чуть сильнее прижал пальцы к её щеке. Смотрел так, что у неё внутренности холодели.

В комнате повисла тишина. Густая, как туман, в котором тонут звуки. Алина медленно кивнула. Не потому, что согласилась, а потому, что поняла, что других вариантов он ей не даст. Да и, возможно, других вариантов просто нет.

— Я сделаю, как ты говоришь. Только потому... что Лина и Ник этого заслуживают.

Ивар чуть прищурился.

— Этого хватит, — тихо сказал он. — Я не против.

В комнате стало оглушительно тихо. Даже рассвет, который минуту назад казался резким и безжалостным, вдруг притих, подстраиваясь под эту паузу.

Поддев пальцами острый упрямый подбородок, он надавил, вынуждая Алину задрать голову. Жадным взглядом обвёл тонкую шею и дрожащую под кожей венку. Выдох. Растущее желание. Она не сопротивляется. Да, принимает как приговор, как неотвратимое. Принимает молча и почти неподвижно. Пусть так...

Ивар склонился и прижался горячими губами к нежной коже под линией нижней челюсти. Мазнул языком, ниже... настойчивей. Посасывая и прикусывая. Аля всхлипнула и зашипела. Повела плечами. Руки вновь опустились на подоконник. Впиваясь в него пальцами, зажмурилась. Его губы казались не просто горячими... а опаляющими. Словно жидкий металл.

Ивар подхватил её под бёдра, насаживая на себя. Задирая до талии длинную футболку, оголяя ягодицы, и подбираясь пальцами к нежным складочкам под трусиками.

Вместе с ней опустился на кровать, накрывая своим телом. Вжался пахом и подался вперёд. Злился на её холодность, и на то, что ничего не может с этим поделать... и изо всех сил сдерживая эту злость.

Нельзя. Будь нежен.

Хоть раз.

Провёл кончиками пальцев по её ноге, подхватывая под коленом. Размещаясь между стройных ног и толкаясь в неё сквозь плотную ткань пижамных брюк. Губы вновь обрушились на её шею. Ниже. Оттягивая вырез на футболке... но этого было недостаточно.

Покрывал поцелуями сквозь тонкую ткань, находя затвердевший сосок и мягко обхватывая его губами. Втянул... прикусил.

Алина снова зашипела и выгнулась. Позвонки тихо хрустнули, заставляя опомниться.

Она стиснула челюсти, а её пальцы сомкнулись на одеяле. Крепко, почти больно. Но это отрезвляло, не позволяло забывать о том, кто перед ней.

Просто секс.

Это же ничего не значит. Совсем ничего.

Ивар обхватил её ноги, закидывая их себе за спину. Оттянул резинку штанов, спуская их по бёдрам. Один взгляд. Пустота. Дыхание перехватило от той пустоты в глазах напротив. В глазах цвета осени...

Такая красивая.

Дыхание участилось... в висках застучало. Он замерла на мгновение, затаив дыхание.

Затем опустил руку, размазывая каплю по головке, а после добавляя слюну. Стискивая челюсти и чувствуя вибрацию в глотке.

Сегодня — так.

Хорошо...

Желание подступало к горлу и пульсировало в висках... мягкий толчок. Горячая влажность. Тихий и низкий стон.

— Смотри на меня, Алина. Слышишь? — Сквозь зубы. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня.

Алина сидела на кухне и бездумно ковыряла вилкой в своём завтраке. Аппетита не было совсем... желудок будто стянуло тугим узлом, а каждый кусок казался опилками. Перед ней возникла тарелка с ягодами, и она оторвала взгляд от остывающего завтрака. Потом посмотрела на Магду — женщину, появившуюся в этом доме три дня назад. Та кивнула на тарелку и что-то буркнула на шведском: коротко, резко, будто выплюнула слово. Звучало обидно, точно колкая пощёчина, но это было первое, что она сказала Алине за все эти дни.

Аля вопросительно выгнула бровь, слегка отстраняясь от стола, будто хотела держаться подальше не только от еды, но и от этой чужой, колючей фразы. Магда повторила, чуть громче, но с той же недовольной интонацией.

Алина вздохнула, собираясь уже пожать плечами и сделать вид, что ничего не поняла, но из дверного проёма прозвучал мужской голос:

— Она сказала, что ты всё должна съесть.

Алина резко повернула голову. В дверном проёме, подперев косяк плечом, стоял Захар. Его руки были сложены на груди, а ноги скрещены в небрежной стойке. Одет с иголочки: пиджак сидел идеально, воротник рубашки был безупречно отглажен. Словно впереди у него должна была состояться сделка года. Или суд. Или что-то, где малейшая складка — признак слабости.