Внимательно смотрел на неё. В свете фонаря его лицо становилось ещё жёстче, а взгляд ещё более хищным.

— Куда собралась? — спросил он низким, ровным голосом.

Алина продолжала играть бесстрашие. Ноздри чуть дёрнулись, губы сжались на мгновение.

— Ты разве запрещал выходить из комнаты? — Спросила, проговария каждое слово.

Ивар молчал. Глаза улыбались, хотя губы оставались неподвижны.

— Или ты забыл мне об этом сообщить? — добавила Алина, чуть повысив голос.

Он провёл языком по губам. Медленно сглотнул, избавляясь от сухости в горле. Затем его рука потянулась к ней... неторопливо, крадучись. Пальцы коснулись её шеи, обхватили и мягко сжали.

Губы Алины раскрылись. Она поднялась на носочки и тут же схватилась за его запястье. Тонкие ногти вонзились в кожу. Она это чувствовала. И он тоже.

Ему это даже нравилось.

Именно по этому он и скучал: по тем эмоциям, которые испытывал рядом с ней. Её сопротивление. Её ненависть. То, как она сдавалась. Не полностью, нет... но чуть‑чуть, на долю секунды, позволяя себе слабость. Эти мгновения были драгоценны. Он наслаждался ими.

Ивар склонился над ней, нависая. Совсем близко к её лицу, почти касаясь своими губами её губ. Дыхание смешалось.

— У тебя комендантский час, — произнёс он шёпотом. — С десяти до десяти. Зайди в дом. И будь умницей.

Она не сдержалась. Как бы ни пыталась держать себя в руках, внутри что-то всё же надломилось. Скривившись от ненависти, Алина усилила хватку на его запястье. Глаза сощурились и, не думая о последствиях, она плюнула ему прямо в лицо.

На мгновение воцарилась мёртвая тишина. Даже ветер стих. Захар, оставшийся за изгородью, замер, не донеся стакан до рта.

Внутри неё всё перевернулось. Поначалу её сковал липкий, ледяной страх. Сердце ухнуло куда‑то вниз, к самым пяткам, а дыхание перехватило. Она едва не отпрянула, едва не бросилась бежать, но его пальцы всё ещё сжимали её шею.

А потом… потом пришло странное, почти дикое удовлетворение. Страх никуда не делся... он пульсировал где‑то под рёбрами, заставлял пальцы дрожать, но вместе с ним в груди разливалась горячая волна: она сделала это. Не промолчала. Не прогнулась. Показала, что не станет покорно играть по его правилам.

Ивар на какое-то время застыл. Не от шока, нет... шок был бы признаком слабости, а слабость он не позволял себе уже много лет. Скорее от чистого, концентрированного изумления: как она посмела?!

В его мире, жёстком и выстроенном по законам силы, такое было немыслимо. Это было не просто оскорбление. Это был вызов. Открытая, прямая декларация войны. Знак того, что противник не склонился, не признал превосходства.

Внутри что‑то щёлкнуло... как предохранитель, который сорвало с места. Кровь ударила в виски, в груди заклокотала горячая и острая, как лезвие ярость. Пальцы на её шее непроизвольно сжались сильнее... это был рефлекс, отработанный годами: на угрозу отвечать силой.

Он стёр плевок тыльной стороной ладони... медленно, демонстративно. Будто стирал не слюну, а саму попытку бросить ему вызов. Внутри бушевало: и ярость, и раздражение, и что-то ещё... другое. Что‑то, что он не хотел признавать.

Удивление сменилось острым, почти болезненным интересом.

Он думал… думал, что с ней делать. Наказать? Проучить? Поставить на место? Алина видела это в его глазах: вспышку ярости, мгновенный порыв. Но... он сдержал себя. Почему? Потому что Захар где‑то рядом? Потому что не хотел показывать слабость? Или… или потому что ему нравилось её сопротивление?

Он хотел, чтобы она поняла. Чтобы осознала, кто здесь главный. Но не через грубую силу... а через понимание неизбежности. Через осознание, что бежать некуда, сопротивляться бесполезно, а единственный шанс выжить — принять его правила.

Она поймёт. Придёт время, и она поймёт.

Его пальцы сжались сильнее. Алина захрипела, инстинктивно вцепилась в его запястье крепче, но это не помогло. Мир сузился до узкой полоски воздуха, до пульсации в висках, до жгучей боли в шее...

Услышав её хрип, он разжал хватку и резко оттолкнул её.

Колени ударились о землю, и Аля согнулась пополам, хватаясь за шею, и пытаясь отдышаться. Воздух рвался в лёгкие рваными, судорожными вдохами. Маленькая, сгорбленная, но всё ещё не сломленная.

Ивар смотрел на неё сверху вниз. Внутри него шла борьба. Ярость требовала дожать, показать, кто хозяин. Но что‑то ещё... то, что он годами прятал под бронёй цинизма и жестокости, шептало: «Остынь. Сейчас не время и не место».

Эмоции в такие моменты лишь усугубляют ситуацию.

Он опустился на корточки рядом с ней. Его движения стали плавными и обманчиво нежными. Кончиками пальцев убрал волосы с её лица... почти ласково. Так бережно, что на мгновение Алина даже поверила в эту нежность. Но только на мгновение. Но в следующий миг Швед сгрёб их в кулак, резко натягивая, и заставляя Навроцкую поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Разве не весело? — произнёс он хрипло, перехватывая её взгляд. — М?

В уголках её глаз заблестела влага. И Ивар почти удовлетворился этим... увидел, как дрожат её ресницы, как на щеках проступают дорожки слёз... и большим пальцем стёр капельки, размазывая их по коже.

— Сама дойдёшь до комнаты? — Его голос звучал обманчиво мягко, — или тебя проводить?

Алина почти не спала этой ночью. После того как вернулась в комнату, она маялась, не находя себе места: одила из угла в угол, то подходила к окну, то снова отходила, то садилась на край кровати, то вскакивала.

За последние сутки она проспала около двух часов, а этого было чертовски мало, чтобы голова хоть мало‑мальски соображала. И эти два часа сна она провела на груди своего врага. От одной мысли по телу бежали липкие, противные мурашки, будто кто‑то водил ледяными пальцами вдоль позвоночника.

Как я могла?.. Как вообще позволила себе отключиться рядом с ним?

Наспех приняла душ. Предварительно оттащила стол к двери и подпёрла её. Защита так себе, конечно, но так она хотя бы услышит, если кто‑то попытается войти. Потушила свет и с мокрой головой легла на кровать, натянув одеяло до подбородка.

Повторяла про себя, как молитву: «Он не придёт. Он не придёт. Он не придёт». Закрывала глаза, и проваливалась в тяжёлую полудрёму, но почти сразу вздрагивала, просыпаясь. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Чувство угрозы, ожидание чего‑то неминуемого не давало уснуть по‑настоящему.

А когда наступило утро, она едва не завыла в голос. Тело казалось чужим, тяжёлым, будто налитым свинцом. В висках стучало, а глаза жгло от усталости. Она чувствовала себя слабой и почти безжизненной... как выжатый лимон, как тряпичная кукла, у которой перерезали нити.

Выползла из постели с первыми лучами солнца. Те пробивались сквозь щель между шторами, отбрасывая на пол косые полосы света. Приняла душ ещё раз. Холодная вода хоть немного привела в чувство. Подняла взгляд к зеркалу. Отражение встретило её потухшим взглядом, бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Аля собрала волосы в небрежный, слабый пучок, кое‑как скрутила их на затылке и застыла на месте.

Руки упали, а волосы снова рассыпались по плечам. Пальцы сжались на бортах умывальника.

В комнату пытались войти.

Она услышала щелчок дверной ручки: короткий, резкий. Затем скрежет ножек стола по полу. Тихое ворчание. И голос Ивара:

— Алина? Ты опять со своими выкрутасами?

Молчание. Она стояла, не дыша, и прислушиваясь к каждому звуку.

— Я знаю, что ты не спишь, — добавил он чуть громче. — У тебя десять минут. И приходи завтракать.

Алина сглотнула. Руки задрожали. Она сделала шаг, потом ещё один...

За дверью раздался короткий хртпловатый смешок. А затем он добавил:

— Если не придёшь — притащу за шкирку.

Тишина. Потом шаги. Он, кажется, ушёл.

Алина выдохнула, прижимаясь лбом к прохладной поверхности двери.