Алина невольно провела языком по пересохшим губам, чувствуя, как участилось дыхание от этого невыносимого ощущения, когда воздух становится почти вязким. Ивар кончиками пальцев коснулся её щеки... прикосновение было едва ощутимым, почти невесомым, но от него по телу пробежала дрожь. Он провёл пальцами вниз, к подбородку, затем чуть подцепил его и осторожно, будто боясь сломать, приподнял её голову.

— Я думал о тебе каждый день, Навроцкая, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучали не властность и не холодный расчёт, а какая-то горькая, почти отчаянная искренность. — Что ты сделала со мной?

Аля перехватила его взгляд и попыталась удержать в нём хоть крупицу понимания, хотя бы намёк на то, что он не бездушный монстр. Хотела что-то ответить... просто чтобы нарушить эту звенящую тишину и не чувствовать себя такой беспомощной. Но слова застряли в горле, превратившись в комок, который она никак не могла пропихнуть.

Швед ловко стянул с её волос резинку, и тёмные пряди рассыпались по плечам, волнами ложась на плечи и лопатки. Он запустил в них пальцы, перебирая шелковистые пряди, словно изучая их текстуру и запоминая каждое прикосновение. Наклонился ещё чуть ниже, почти касаясь её губ. В этот момент время будто замерло. Секунда растянулась в вечность, в которой не было ни прошлого, ни будущего... только этот миг, этот напряжённый воздух между ними.

Но прежде чем его губы коснулись её, Алина вдруг хрипло, надломленно выдохнула, и произнесла слегка осипшим голосом:

— Я плохо себя чувствую, Ивар.

Слова прозвучали жалко и неубедительно, но это было всё, что она смогла выдавить из себя. И в ту же секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или, может быть, облегчение. Он замер, чуть отстраняясь, и на мгновение в его взгляде проскользнула тень той самой человечности, которую Алина так долго пыталась в нём разглядеть.

Затем отступил, будто сам себе приказал держаться на расстоянии, и резким, почти нервным движением снял с запястья часы. Металл глухо звякнул, когда он положил их на папку с документами. Швед обернулся, и его взгляд медленно, не спеша, скользнул по ней с головы до пят. Он пытался прочесть в её позе, в линии плеч, в опущенных ресницах то, что она так старательно прятала.

Перехватив её растерянный взгляд, чуть нахмурился и спросил:

— Тебе что-то нужно?

Алина на секунду замерла. Это была забота? Или очередной ход в его бесконечной игре, где она никак не могла уловить правила? Она сдвинула брови, коротко мотнула головой, будто отгоняя лишние мысли, и ответила чуть хрипловато:

— Нет, наверное…

Он нахмурился сильнее.

— Что-то болит? — спросил он уже жёстче, требуя честности.

Аля не сразу ответила. Боялась, что Ивар поймёт, что она лжёт. Но пауза затянулась, и тишина стала почти невыносимой. Наконец, она тихо произнесла:

— Живот.

Он замер на мгновение... а потом коротко кивнул, будто сложил в голове два и два.

— Месячные? — прямо, без обиняков спросил он.

— Нет. Не знаю. Может, на подходе. Цикл сбился... — Хотя бы в этом она не солгала.

Ивар устало вздохнул и почесал щетину. Его взгляд на секунду стал отстранённым, будто он решал какую-то сложную задачу. Он понятия не имел, чем ей помочь. Единственное, что пришло в голову: ей нужно показаться врачу.

А потом, словно приняв решение, произнёс:

— Я наберу тебе тёплую ванну.

Ивар вышел из своей спальни, оставляя Алину там, и зашёл в комнату напротив. Едва переступив порог, он провалился в другой воздух. Не такой, как в его комнате: тяжёлый и пропитанный привычным запахом кожи, табака и металла, а лёгкий, почти невесомый, будто здесь дышалось иначе. Пахло чем-то тонким, едва уловимым... пахло самой Алиной. Этот запах ударил по нему неожиданно, и вдруг всё вокруг стало слишком настоящим, слишком острым. Он осмотрелся, и взгляд сам по себе, зацепился за аккуратно сложенную футболку, лежавшую на краю кровати. Он взял её, потом её подушку и, не раздумывая двинулся в уборную, подхватывая по пути её зубную щётку.

Вернулся к себе в спальню и положил её подушку рядом со своей. Замер на секунду, прислушиваясь к нелепости этого жеста и к тому, как чужой предмет вдруг делает комнату чуть менее пустой. Всё ещё держа в руке её футболку и щётку, Швед подошёл к двери в ванную и постучал. Сам себе удивляясь... и той заботе, что вдруг проснулась в нём. Ниоткуда, незваная, но упрямая, и царапающая изнутри, как что-то давно забытое. Это, если честно, не входило в его планы: он возвращался домой с одним желанием — просто увидеть. Для начала… но, увидев, почувствовал долгожданный покой. Такой густой, что почти можно было потрогать. Словно воздух стал плотнее, мягче. Казалось, сам дом выдохнул и расслабился. И хотелось, чтобы и она почувствовала то же самое. И это даже ему самому казалось несвойственным для себя... эта внезапная потребность оберегать, почти детская в своей неуклюжести, неловкая и оттого особенно настоящая.

Алина отозвалась по ту сторону двери. Её голос казался приглушённым, будто утонувшим в пару. Ивар вошёл. Помещение заволокло паром, и он поморщился от духоты и от этого влажного, тяжёлого воздуха, который будто давил на грудь, мешая дышать ровно.

— Я принёс твою футболку… и щётку. — Сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как оправдание или попытка объяснить то, чему нет названия.

Она помолчала несколько секунд. Пауза повисла между ними такая же густая, как этот пар.

— Спасибо. — всё же ответила спустя несколько секунд: тихо, почти безразлично, будто боялась выдать, что ей не всё равно: — Положи… куда-нибудь.

Он кивнул, хотя она этого не видела, и положил принесённое на край умывальника. Хотел уже выйти, но остановился. Взгляд застыл на плотной чёрной шторе, за которой была Алина... ткань казалась непроницаемой, будто за ней прятался другой мир, куда ему нет входа. Он подошёл вплотную. Его пальцы то сжимались, то разжимались, выискивая решение, которого не было... пытались нащупать хоть какую-то опору в этой оглушающей неопределённости. Решая, отодвигать штору или нет, он простоял так не меньше минуты. Время тянулось... вязкое и тягучее, как смола, каждая секунда впивалась в него и требовала выбора, которого он не хотел делать. Он бы продолжал стоять, если бы не вкрадчивый, чуть хрипловатый от пара голос Алины. Он тут же почувствовал водопад мурашек, резко пронёсшихся вдоль хребта... холодные и острые, как осколки льда, они, казалось, пронзали до самого нутра.

— Ивар? — И в этом одном слове было столько неуверенности, столько ожидания, что он на секунду забыл, как дышать.

Швед сжал челюсти... жёстко, до тихого хруста. И, зацепив пальцами штору, медленно сдвинул её в сторону. Ткань поддалась неохотно, шурша, будто сопротивляясь.

Алина лежала в ванной. Вода доходила ей до груди, мягко окутывая её тело, словно тёплая, тяжёлая вуаль. В этой странной, почти болезненной уязвимости, она выглядела волшебно.

Алина едва заметно вздрогнула... движение было таким лёгким, что, не смотри он на неё так пристально, он бы его и не заметил. Он заметил, как её руки сжали бортики ванны, намертво, до побелевших костяшек. Несомненно это было желание метнуться к телу, прикрыться, спрятать себя от его взгляда, спрятать эту внезапную наготу, но она не стала этого делать. Смотрела на него прямо, подбородок чуть приподнят — этакая тонкая, как лезвие показная гордость. Он видел крупицы страха в её глазах. Они мелькали, как искры в тёмной комнате, и от этого у него внутри что-то сжималось... тянулось к ней и одновременно замирало, боясь спугнуть.

Ивар несколько секунд просто смотрел, пытаясь запомнить каждую деталь: как пар ложится на её кожу, делая её полупрозрачной, как капли воды собираются в ложбинке у ключицы и не решаются скатиться ниже, как тень от ресниц ложится на щёку. В этот миг он вдруг остро, до физической боли, почувствовал, как хрупок этот момент... как будто они балансируют на лезвии, и любое слово, любой жест могут всё разрушить. И в то же время ему хотелось шагнуть ближе, стереть эту невидимую границу, притянуть её к себе и просто держать, пока не уйдёт этот ледяной холод из её глаз.