— Спасибо, Тох. — Сказал полушёпотом. Просто. Без пафоса. Эти слова казались слишком громкими для этой тишины.

Антон пожал плечами... легко, будто ничего особенного не сделал.

— Не за что.

Алина лежала с закрытыми глазами. Страх всё ещё сидел внутри. Тяжёлый, липкий, но рядом с ним теперь было что-то ещё. Возможно, усталость, которая тянула в сон, и капля облегчения от того, что её не трогают. Что он вышел. Что тишина настоящая, а не вымученная.

Она не знала, сколько продлится это «ненадолго». Не знала, вернётся ли он. И не хотела знать. Хотела просто лежать и чувствовать, как тело понемногу вспоминает, что умеет дышать.

Алина медленно поправлялась, по кусочкам, как собирают разбитое зеркало. Лицо, посечённое осколками стекла, заживало неровно, стягиваясь свежими рубцами. Рёбра ныли тупо, ноюще, а ключица намертво заключена в гипс.

Каждый день она просыпалась с одним и тем же страхом: вдруг сегодня выпишут. И тогда обратно. В тот дом. Дом Ивара, ставший для неё тюрьмой, где стены давят сильнее, чем больничные.

Швед приходил каждый день.

Входил в палату тенью, беззвучно, словно сама смерть заглянула, и решила задержаться. Заполнял крошечный холодильник фруктами, йогуртами, и всей этой едой, которую она почти не трогала. Садился. Смотрел. Вывозил её во двор больницы на кресле-коляске, гулял молча рядом. Но она не произносила ни слова. Молчала. Намеренно, жёстко. Хотелось бы добить его этим молчанием, пусть не физически — так морально. А он ждал. Сперва пытался разговорить, что-то спрашивал, тянул из неё хоть звук. Но потом, кажется, смирился.

Сегодня она проснулась с нервозностью, которая не имела причины. Просто ощущение, что-то должно случиться. Предчувствие, которое саднило где-то под рёбрами сильнее, чем перелом. Стрелка часов подбиралась к обеду, и Алина нервно жала кнопку пульта, щёлкая каналы кабельного ТВ один за другим, без смысла, не цепляясь ни за что.

Стук в дверь. Быстрый, короткий. Просто обозначение.

На пороге возникла медсестра. Зашла, и буднично сообщила: — Через пятнадцать минут обед.

Алина благодарно кивнула, чуть криво улыбнувшись, и медсестра вышла.

Но дверь кто-то перехватил... рука, уверенная, чужая. Алина напряглась, стискивая в пальцах пульт, ожидая Ивара. Вот сейчас войдёт, сядет, и снова будет смотреть.

Но застыла...

— Привет, милая.

Голос. Мягкий. Знакомый до такой боли, что дыхание перехватило.

Алина выдохнула:

— Лина...

Подруга зашла в палату, и тихо притворила дверь. Едва не подпрыгивая, кинулась к кровати но замерла, раскинув объятия, не решилась обнять... боясь сделать больно. Наклонилась, осторожно обхватила ладонями лицо Алины и прижалась губами к щеке. Аля очувствовала, как та дрожит.

Или это она сама...

— Лина... Ты здесь... — шёпотом.

Она не верила глазам. Не верила тому, что Лина рядом, что с ней всё в порядке, и что это не морок и не бред от лекарств.

Лина оторвалась и посмотрела на неё обеспокоенно.

— Я чуть с ума не сошла, детка. — Её голос дрогнул. — Я думала, что больше никогда не увижу тебя.

Затем выпрямилась... быстро, резко. Оглянулась на дверь и прижала палец к губам, призывая к тишине. Подвинула стул к кушетке, и ножки скрипнули по линолеуму. , и заговорила:

— Он там. За дверью. — тихо, почти беззвучно.

Аля сжала губы. Не сильно... просто сжала, как сжимают что-то привычное и набившее оскомину. Потому что злости, той, прежней, жгучей — не было. Была усталость. Глубокая, въевшаяся в кости, как боль в сломанной ключице. Усталость от его упрямства, от этого каменного упёртства, от принципов, которые ей претили... которые царапали изнутри, как стекло, что до сих пор сидело в её щеках тонкими шрамами.

За эти две недели Ивар вёл себя иначе. Нет, он не изменился. Он не мог измениться. Это было бы слишком просто для человека, сотканного из того, из чего он был соткан. Но в нём что-то сдвинулось. Что-то мелкое, почти незаметное, как тектонический разлом, который ещё не виден на поверхности, но уже изменил русло подземной реки. Алина замечала. Не понимала, но замечала.

— Он знает, что ты здесь? — спросила Алина, и собственный голос показался ей до тошноты чужим.

Лина кивнула:

— Это он меня привёз.

Навроцкая вскинула брови так резко, что стянуло кожу на лице, и осколочные шрамы напомнили о себе лёгким жжением.

— Он?

— Угу.

Одно короткое слово, а за ним — целая бездна. Аля смотрела на Лину, и мысли метались, сталкиваясь, как бильярдные шары. Она сглотнула, пытаясь выстроить вопрос хотя бы в каком-то порядке:

— Где ты была? Они... навредили тебе?

Лина замешкалась. Это было видно... как по лицу пробежала тень, мимолётная, но Алина её поймала. Лина вдохнула. Выдохнула. Снова покосилась на дверь: быстро, нервно, как человек, который привык оглядываться.

— Нет. Нет, всё нормально.

Пауза. Аля ждала. Лина наклонилась ближе. Так близко, что Алина почувствовала запах её волос.зашептала:

— Я неделю проторчала в каком-то сарае, — зашептала девушка, — с какими-то головорезами. — Её голос дрожал, но Лина давила дрожь, душила её, как могла. — Но потом приехал этот... — Она кивнула на дверь, подразумевая Ивара. — И велел отпустить. Отвезли домой, и сделали предупреждение, чтобы не открывала рот.

Последние слова Лина произнесла с какой-то горькой усмешкой, и Алина увидела, как подруга машинально потёрла запястье... там, где, видимо, ещё остались следы. Или просто воспоминание о следах.

Губы Навроцкой задрожали. Она стиснула их, чтобы не дрожали, но не получилось. Подбородок тоже повело, и она почувствовала, как глаза защипало. Значит, все его угрозы... — всё это было блефом. Инструментом. Холодным, расчётливым инструментом для манипулирования, и она, как дура, верила каждой букве, каждому его слову, сказанному тем низким, ровным голосом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

Алина протянула левую руку, потому что правая с гипсом на ключице почти не слушалась... и перехватила пальцы Лины. Сжала. Крепко, до белых костяшек.

— Я так боялась за вас... — голос сел, ломаясь на середине фразы, и она проглотила комок в горле. — За тебя и за Ника.

Лина перехватила её руку, обхватив обеими ладонями, тёплыми, живыми, и Алина вдруг осознала — вот оно: вот доказательство того, что Лина здесь, что она настоящая, не морок, не бред от лекарств, и не сон. Тёплая кожа, тонкие пальцы, знакомый запах. Живая.

Но где-то на самом дне, под облегчением, под радостью, под слезами, которые она давила, не давая себе разрыдаться — там, в тёмном углу сознания, копошилось другое. Ледяное, спокойное, и расчётливое.

Он что-то снова задумал.

С чего вдруг эта щедрость? Ивар не делал ничего просто так. Никогда. Каждый его жест, каждое посещение, каждый йогурт в холодильнике... всё имело вес, цену, назначение. И вот теперь он привёз сюда Лину. Привёз... а значит, захотел. Захотел — значит, ему это зачем-то нужно. Но зачем?

С ней всё будет в порядке?

Аля смотрела на подругу, на её живые, тёплые, дрожащие пальцы в своих, и не могла отделаться от мысли, что эта встреча — тоже часть его плана. Чего-то большего, чего она пока не видела. Не понимала.

Но чувствовала.

Лина начала осторожно, будто ступая по тонкому льду, расспрашивать Алину: про самочувствие, про то, что с ней случилось, про аврию, про все, что происходило за этовремя... Аля отвечала односложно, сглатывая ком в горле, который был не от боли, а от того, как тяжело давались слова. Она не хотела снова всё это проговаривать. Будто, если произнесёт вслух, осколки аварии соберутся заново и вопьются глубже.

— Мы вытащим тебя. Слышишь? — шепнула Лина, наклоняясь так низко, что её волосы коснулись подушки. — Мы не сидим без дела. Поняла?

Алина поморщилась.