— Хорошо, — сказал он. — Разберёмся.

Алина занервничала ещё больше. Не зря с самого утра её пробирало от непонятного предчувствия... того, от которого не отмахнёшься и не объяснишь логикой, не уговоришь себя, что это просто нервы. Просто лекарства или усталость. День не переставал удивлять: сначала Лина — нежданная, как весенний дождь, потом этот Метис, а теперь Захар. Захар, который пришёл вместо Ивара. Захар, который сказал «нам пора». Захар, который принёс с собой запах улицы, и от которого веяло чем-то таким, от чего хотелось одновременно довериться и бежать.

Но не Ивар. Швед не пришёл. И, казалось, это было самым тревожным из всего, что случилось за этот длинный, бесконечный день.

Захар подошёл к кушетке и осторожно, медленно, будто имел дело с чем-то хрупким, откинул одеяло. Просунул под неё руки: одну под спину, другую под колени. Неспешно поднял на руки, уверенно, но бережно, стараясь не задеть ключицу.

— Держись давай, — сказал он с кривой усмешкой. — Не укушу.

Алина сглотнула и обвила здоровой рукой его шею. Сердце билось о рёбра... слишком сильно, слишком громко, будто хотело вырваться из грудной клетки и убежать без неё. Страх неизвестности разливался по венам... тёплый, противный, густой, будто кровь сменила температуру.

Захар выпрямился, прижимая её к себе чуть крепче, и спросил:

— Блокнот обязательно с собой брать?

Она кивнула. Молча, но упрямо и без колебаний. Блокнот — единственное, что было по-настоящему её в этой палате. Рисунки — единственное, что не зависело ни от Ивара, ни от Метиса, ни от кого...

Он снова кивнул. Бегло осмотрел палату последний раз, проверял, не забыли ли чего, и выдохнул. Длинно, с напряжение, которое до этого держал в себе. И пошёл на выход.

Дверь палаты тихо притворилась за ними, и Алина, прижимаясь щекой к плечу Захара, чувствовала, как белый, стерильный, равнодушный коридор больницы плывёт мимо... и не знала, куда её несут, что будет через час, и что — завтра. Знала только одно: клетка так и не распахивалась. Она это придумала... нафантазировала.

Захар аккуратно усадил её на переднее пассажирское кресло. Бережно, будто боялся, что она рассыплется от одного неловкого движения. Обошёл автомобиль и сел за руль. Молча завёл двигатель, тот коротко, по-звериному взвыл, и машина тронулась... плавно покатившись по больничной аллее, мимо фонарей, чьи жёлтые круги дрожали на чуть влажном асфальте.

Алина смотрела вперёд, сквозь лобовое стекло, на эту мелькающую, смазанную реальность. Она понимала: «выписка» состоялась только на словах. Её просто вывезли. Как вещь. Как груз. Без лишних формальностей, без подписей, без прощаний с палатой, которая успела стать и тюрьмой, и убежищем.

Задавать вопросы не хотелось. Всё и так было очевидно. И от этой очевидности становилось только тяжелее. Будто кто-то снял с неё последнюю иллюзию.

— Ничего не хочешь рассказать? — спросил Захар, покосившись на неё. Голос звучал ровно, без нажима, но в нём пряталась настойчивость... та, что не кричит, а ждёт, когда ты сам сорвёшься и выложишь всё.

Алина посмотрела на него, слегка выгнув брови, будто пыталась прочесть что-то за его мимикой. Он тоже посмотрел — коротко, цепко. Снова спросил:

— У тебя ведь был сегодня гость…

Она прикусила губу. Не сильно, но до лёгкой, отрезвляющей боли. Сглотнула ком, который снова встал поперёк горла, и мелко затрясла головой. Аля понимала, что речьсейчас идёт вовсе не о Лине.

— Я ничего не хочу, Захар, — прошептала она чужим, тонким, как натянутая струна голосом. — Я… слишком сильно устала. У меня больше нет сил.

Он повернул к ней голову. Смотрел пристально, изучающе, будто хотел разглядеть в её профиле что-то, что она сама не замечала. Потом машина чуть ушла вправо, и он резко перевёл взгляд на дорогу, схватившись за руль крепче, чем нужно. Слегка выдвинул вперёд челюсть, словно пытался удержать внутри то, что рвалось наружу.

— Метису верить нельзя, Алина, — сказал он наконец, ровно, без пафоса, но с такой тяжестью в голосе, что каждое слово падало, как камень. — Это не тот человек, которому стоит доверять. Совсем не тот.

Она хотела закрыть глаза, спрятаться от этого разговора, от его правды, от его уверенности. Но вместо этого вдруг перебила... резко, так, что сама удивилась собственной смелости:

— А вам? — спросила, глядя прямо перед собой, на мелькающие огни, на тёмные силуэты деревьев, и на бесконечную ленту дороги.

— Что? — переспросил Захар, будто не расслышал. Или не хотел расслышать.

— А вам верить можно? — повторила она, не поворачивая головы. — Вы ведь все... одного поля ягоды. Ты с ним. Вы все — стая шакалов.

Алина откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как холод от стекла пробирается сквозь ткань, прямо к коже. Закрыла глаза... не для того, чтобы уснуть, а чтобы на секунду перестать видеть эту дорогу, эти огни, и эту реальность, которая всё ускорялась и ускорялась, будто хотела её догнать.

— Как же я вас всех ненавижу...

Алина недоумённо смотрела в окно автомобиля, будто пыталась выцепить из мелькающих огней хоть одну знакомую деталь, которая объяснила бы ей, куда её везут. Поначалу она вообще не понимала маршрута. Только чувствовала, как город сжимается вокруг неё, как улицы становятся уже, а свет фонарей — жёстче. Но чуть позднее, когда они заехали на знакомую парковку, когда перед глазами возник многоквартирный дом — угловатый, с тёмными окнами, будто он сам хмурился на неё, — всё встало на место.

Это был дом Ивара. Та самая квартира, где они провели ночь. Ночь, которая теперь казалась частью какой-то другой жизни — слишком далёкой, слишком чужой, будто её прожила не она, а кто-то похожий на неё, но с другим сердцем и другими страхами. Казалось, что это было в прошлой жизни, слишком давно. И от этого воспоминания по коже пробежал не холод, а что-то вроде электрического разряда... короткого, болезненного, выжигающего изнутри.

Захар вышел из машины, бросая на ходу:

— Сиди пока. Я сейчас.

Обошёл автомобиль, открыл дверь и, не спрашивая, взял её на руки. Аккуратно, но без лишней нежности, так, будто знал, что любая мягкость сейчас будет воспринята как жалость, а жалость Алина не выдержит.

Когда они подошли к квартире, он чуть чуть повернул голову, заглядывая в глаза, и сказал:

— Пока без коляски. Утром привезу. Справишься?

Она кивнула. Просто кивнула, потому что не могла выдавить ни слова. Внутри всё сжалось в тугой узел, и любое слово могло его разорвать... и тогда наружу хлынуло бы всё: страх, обида, злость, усталость, всё, что она держала в себе эти дни.

Захар дважды постучал по двери ботинком. Не стучал, а именно постучал, как будто это был условный сигнал, понятный только своим. Алина напряглась в его руках, каждая мышца окаменела, дыхание стало коротким, рваным. Она приготовилась увидеть Шведа — его тяжёлую походку, этот взгляд, от которого всегда хотелось одновременно спрятаться и шагнуть ближе. Приготовилась к тому, что сейчас всё станет ещё сложнее, ещё тяжелее.

Захар моментально это почувствовал. Почувствовал, как она подобралась, как её тело превратилось в натянутую струну. Но никак не прокомментировал. Только чуть крепче прижал к себе. Но не для тепла, а для того, чтобы удержать, чтобы она не сорвалась, не попыталась вырваться прямо здесь, на лестничной площадке.

Алина услышала, как щёлкает замок... трижды, сухо, чётко, как отсчёт перед чем-то неизбежным. Потом дверь открылась.

Она подняла взгляд, и в ту же секунду задеревеневшие мышцы обмякли, будто из них выдернули стержень.

Перед ними стояла Лина.

Не Ивар. Не тот, кого она боялась увидеть. Лина. В джинсах, в растянутом свитере, с собранными в небрежный хвост волосами, с тёмными кругами под глазами.

На секунду Алина даже не поверила. Подумала, что это какой-то трюк, обман зрения, игра уставшего мозга. Но потом Лина моргнула, чуть нахмурилась, будто пыталась понять, что происходит, и выдохнула: