— Я уже потеряла надежду и веру в лучшее, — выдохнула она тихо.

Возможно, Лина что-то путает...

Слишком...

Это не может быть правдой.

Аля беспокоилась. Боялась, что и подруга теперь попадёт под раздачу. Лина мягко коснулась её бедра, слегка поглаживая, передавая тепло через ткань, через боль, через все эти слои страха.

— Не бойся за меня, — сказала она, будто прочла мысли. — Если бы он хотел меня убить, он бы это сделал. — Дёрнула плечами. — Для этого ведь необязательно тащить меня сюда. Правильно?

Алина кивнула, глядя в тарелку, на остатки голубца, на лужицу сметаны:

— Я бы рада не думать об этом…

— Это сложнее, чем кажется, — тихо согласилась Лина. — Да, мне тоже страшно, Аль. Но этим мы себе не поможем. Мы скоро будем дома. Слышишь? Веришь мне?

Алина подняла на неё глаза. В них не было ни слепой веры, ни даже надежды. Только усталость и желание, чтобы хоть кто-то сейчас сказал что-то твёрдое, во что можно было бы вцепиться, как в поручень в трясущемся вагоне.

— Скажи это ещё раз, — попросила она тихо.

Лина не стала тянуть. Не стала подбирать слова. Просто повторила, глядя ей прямо в глаза:

— Мы скоро будем дома. Я обещаю.

Алина проснулась глубокой ночью. Электронные часы на тумбочке показывали полтретьего: красные цифры горели в темноте, как раскалённые угли. Она посмотрела на спящую рядом Лину... та лежала на боку, поджав ноги, одна рука была спрятана под подушкой, другая вытянутая. Дышала ровно, тихо, и от этого тихого дыхания Алине стало одновременно спокойно и одиноко.

Она осторожно откинула одеяло и тихо встала, поняв, что сон пропал. Встала тяжело, едва не сползая с широкой кровати, тело не слушалось, ключица под гипсом уколола, и Алина сжала зубы, стараясь не замечать этой боли.

Медленно и аккуратно вышла из спальни. В квартире было темно, будто кто-то залил все комнаты чёрной краской. По ногам шла прохлада. Сквозняк запустил вереницу мурашек от щиколоток вверх, по голеням и бёдрам. Она не припоминала, чтобы кто-то из них открывал окно. Может, Лина?..

Держась за стену, Алина прошла дальше в просторную гостиную, что плавно перетекала в кухню. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Но она остановилась, не дойдя и пары шагов до кухни.

У широкого окна стоял тёмный силуэт.

Сердце ухнуло к ногам. Ей показалось, что в этот момент душа покинула её тело на несколько секунд — просто вышла, как выходят из комнаты, в которой стало нечем дышать.

Она узнала его моментально. Впрочем, как и всегда. По тому, как он прямо инеподвижно стоял, чуть сведя лопатки. По тому, как свет из окна ложился на его силуэт, обрисовывая контуры, которые она знала наизусть, против воли, против всего, что она себе говорила и думала о нём.

Ивар медленно повернулся к ней.

Темнота скрадывала черты. Алина не видела его лица, не видела его глаз, но почувствовала на своей глотке удавку, словно кто-то затянул её, оставляя лишь крошечную щель на кислород. Не руки... просто присутствие. Тяжёлое, давящее, как атмосферный фронт перед грозой.

— Почему не спишь? — Его голос был тихим, низким, без интонации.

Она промолчала. Оставила без ответа его вопрос, как и последние две недели. Поджав губы, выдохнула через нос... ровно, чтобы он не услышал, как сбилось дыхание.

А на что ты надеялась, идиотка?.. Думала, что больше не увидишь его? Не будь дурой, Аля.

Отвернулась и двинулась дальше. Наполнила стакан водой. Рука не дрожала, и за это она была благодарна себе. Выпила всё до последней капли, чувствуя, как холодная вода скользит по горлу, смывая сухость. Но не страх. Налила ещё, снова опустошила. Посмотрела на пустой стакан. Такой же пустой, как и она. Внутри было пусто. Ничего. Выжженная земля, по которой гуляет ветер, и на которой ничего не растёт, и вряд ли уже вырастет.

Развернулась и хотела уйти обратно. Сделать вид, что он пустое место, тень, морок, набежавший ночной туман, который рассеется к утру. Но не успела сделать и пары шагов, как её снова настиг его голос:

— Останься.

И, кажется, впервые она услышала в его голосе не приказ. Не команду, не «делай, как я сказал», не эту привычную стальную нотку, от которой хотелось то ли подчиниться, то ли выцарапать глаза. Что это было? Просьба? Тихое, едва различимое, почти заглушённое темнотой и собственной гордостью... просьба?

Алина замерла. Пара мгновений, которые растянулись, как жвачка на солнце. Прикусила щёку изнутри и снова сделала шаг.

Нет. Хватит. Пусть просто прикончит её, если хочет. Ей плевать.

Услышала за спиной шаги... мягкие, но чёткие, приближающиеся. Напряглась, каждая мышца натянулась, как струна, но усилием воли не повернула голову, а сделала ещё один шаг. Ещё один. Держись. Не оборачивайся. Не оборачивайся…

Но горячие пальцы сомкнулись вокруг её запястья, останавливая. Обхватили, будто кольцо, тёплое и живое.

Алина вновь ощутила мурашки. Они засеменили по коже, охватывая всё тело и разбегаясь от шейных позвонков вниз по рукам и ногам к кончикам пальцев. Не от страха... или не только от страха. От чего-то другого, чему она не хотела давать имя, что запрещала себе чувствовать. Давила, душила, хоронила под слоями обиды и злости. Она даже дёрнуться не могла. Любое резкое движение было чревато болью.

Хотела выплюнуть: «отпусти», но прикусила язык.

Молчи, Алина. Молчи!

Ивар обошёл её, вставая перед ней. Смотрел сверху вниз. Она чувствовала этот взгляд, хотя лица его по-прежнему не видела в темноте. Тяжёлый взгляд делал и без того слабые ноги ватными. Будто гравитация вокруг него была другой: сильнее, плотнее... она попадала в его поле, и не было сил выбраться.

— Останься, — повторил Швед. И добавил, так тихо, что она едва расслышала: — Пожалуйста.

Аля кусала нижнюю губу, сдерживая порыв ответить. Порыв был злой, ядовитый... Но слова не шли. Застряли на полпути, столкиваясь с чем-то другим, и она не могла понять — с чем именно.

Алина почувствовала его колебание, почти осязаемое, будто воздух между ними загустел. Ивар, чуть посомневавшись, наклонился и осторожно подхватил её на руки. Так, будто боялся, что она рассыплется. Будто держал не женщину, а что-то настолько хрупкое, что один неверный поворот, и она рассыплется на тысячи осколков.

Алина резко выдохнула, тут же обвивая его крепкую шею здоровой рукой. Сглотнула ком, в носу противно защипало, и она поняла, что если сейчас не зажмурится, то заплачет. Не от боли и не от страха, а от мысли, что несмотря ни на что, его появление здесь сейчас принесло спокойствие. И… чёрт возьми — безопасность. Она ненавидела себя за это. Ненавидела так сильно, что готова была закричать. Но тело не слушало... тело расслабилось в его руках, будто наконец-то вернулось туда, где ему было место.

Какая ирония...

Ивар осторожно, словно хрупкого младенца опустил её на диван. Усадил, поправляя подушку за спиной, и сам сел перед ней на корточки. Его пальцы обхватили её икры — мягко, без давления, будто хотели сказать то, чего он не мог произнести словами.

Алина смотрела на него. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, она видела его лицо. Усталое. Осунувшееся. Щетина, которая за эти дни стала гуще, будто он забыл, или не хотел, или не считал нужным бриться. Под глазами проступали глубокие, резкие тени. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей подряд. Может, и не спал.

Она молчала. Смотрела на его пальцы на своих икрах, и ждала. Ждала, что он скажет ещё. Потому что впервые за всё это время он говорил не приказы, не угрозы, не «ты будешь делать, как я скажу». Он говорил что-то другое.

— Скажи хоть что-нибудь, Алина, — произнёс Ивар сипло.

Но она продолжала молчать. Смотрела на него почти не моргая... прямо, ровно, сквозь него, будто видела не лицо, а что-то за ним, что-то, что он сам себе не показывал. В её взгляде не было ни вызова, ни гнева, ни даже страха. Ничего. Как у человека, который устал чувствовать и просто выключил всё... разом, как рубильник.