Аля сняла куртку, надела крагу, напалечник, и взяла лук. Натянула тетиву. Та мягко сопротивлялась, будто жила своей жизнью. Прицелилась. Отпустила.

Затем взяла стрелу... руки помнили...

Выпустила.

Та ушла чуть в сторону, но не мимо. Задела край мишени, оставив на нём тонкую царапину.

Алина тихо выдохнула. Чувствовала, словно собирает себя по кусочкам.

Рука была твёрдой, но внутри всё дрожало от того, как резко, без предупреждения, нахлынули воспоминания. Они накатывали волнами, цеплялись за каждое движение.

Инструктор стоял рядом, не мешал, но контролировал каждый её шаг: взгляд, дыхание, положение пальцев. Дистанция в восемнадцать метров сменилась на тридцать: дальше, сложнее, требовательнее. Он молча протянул ей другой лук — туже, тяжелее, с более жёсткой тетивой. И новый колчан: стрелы в нём были чуть толще. Это было похоже на новый, более сложный уровень.

Рука мелко дрожала от напряжения, и от попытки удержать в себе сразу всё: и этот момент, и те, что остались в прошлом. Инструктор это видел, но не торопил. Только спокойно посоветовал:

— Просто потяни тетиву, не стреляя. Почувствуй её сопротивление.

Алина кивнула и начала растягивать тетиву... плавно, размеренно, будто заново училась дышать. Каждый раз, когда тетива поддавалась, в груди что-то отпускало, а потом снова сжималось. Она оглянулась и увидела Лину: та стояла неподалёку и внимательно смотрела на подругу серьёзным, немного тревожным взглядом.

Алина чуть приподняла подбородок и продолжила тянуть тетиву. Снова и снова, пока движения не стали автоматическими.

Воспоминания всё равно проносились перед глазами... яркие, резкие, как вспышки. Лес, густой, пахнущий хвоей и сырой землёй. Ивар. Его силуэт, застывший на фоне деревьев. Тот выстрел. Она ранила его. Сейчас это казалось частью какой-то другой, параллельной жизни. Будто это была не она, а кто-то очень похожий, кто жил по другим правилам и платил за каждый шаг другой ценой. Алина опустила лук и аккуратно погрузила его в подставку, словно боялась, что он рассыплется от одного неловкого движения. Глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе этот воздух: прохладный, весенний, пахнущий травой и пылью.

Снова посмотрела на Лину, но та уже отошла: достала из кармана пачку, прикурила, скрываясь за забором из коричневого профлиста.

Алина покосилась на мужчину поодаль: тот под пристальным вниманием инструктора знакомился с арбалетом — спортивным, блестящим, с чёткими линиями и холодной геометрией. Он брал его в руки осторожно, будто боялся спугнуть, и в то же время в его движениях чувствовалась уверенность, будто он знал, что делает.

Она снова перевела взгляд на свой лук, на стрелы, лежащие в колчане. Пальцы сами потянулись к одной, вынули её, ощупали оперение, проверили наконечник. Всё было настоящим, осязаемым, здесь и сейчас. Не прошлое, не сон, не чужая жизнь. Её.

Её взгляд замер на мишени, она смотрела не мигая, и разноцветные круги будто начинали пульсировать. Красный, чёрный, синий, жёлтый… Они толкали друг друга, каждый норовил занять не своё место, расплывались и снова собирались в жёсткие, резкие контуры. Мир будто сдвинулся на полтона, стал чуть нереальным, как в дурном сне, где всё слишком яркое и слишком плотное одновременно.

Алина закрыла глаза на несколько секунд, дыша ровно, и стараясь вернуть себе эту простую, земную механику: вдох, задержка, выдох. Потом снова подняла руку с луком и потянула за тетиву. Та поддавалась с трудом... жёсткая, упрямая, будто сопротивлялась каждому сантиметру. Обе руки дрожали, напряжение в спине сбивало ритм дыхания, тянуло плечи вверх, ломало стойку. Она отпустила тетиву, опустила руку с луком. Услышала голос инструктора позади — спокойный, ровный, привычный... но не стала оглядываться. Не могла. Будто если повернётся, всё рассыплется. Или, наоборот, станет окончательно настоящим.

Продолжила. Снова подняла лук, зацепилась за тетиву, пальцы скользнули по шероховатой нити, и на секунду ей показалось, что она снова в лесу, что вокруг пахнет хвоей и мокрой землёй, а тишина такая густая, что в ней можно увязнуть.

И тут она ощутила рядом, за спиной, чужое присутствие. Не просто движение, не просто тень... а тепло. Оно коснулось её затылка, спины, пробралось под свитер, под кожу. Слишком близко.

Голос прозвучал почти рядом с ухом... не громко, не требовательно, а так, будто человек знал, что каждое слово сейчас весит тяжелее свинца:

— Левую руку держи. Не выгибай в локте.

Она замерла. Дыхание оборвалось, и силы от этого словно покинули её. Стекли вниз, оставив только звенящую пустоту. Она медленно вернула тетиву на место. Левая рука, дрожа, опустилась, пальцы разжались, будто сами не хотели больше держать эту тяжесть.

Мне ведь не показалось? Это не может быть он...

Но обернуться не хватало смелости.

Она вновь подняла руку с луком, зацепила тетиву: механически, слепо. Движение за спиной... снова, снова слишком близко. Тепло. Она чувствовала его затылком, лопатками, всем телом, которое вдруг стало слишком чувствительным. Слишком живым.

Горячие пальцы легли на её локоть. И снова голос — низкий, спокойный, будто он говорил это тысячу раз. Будто знал, что только так она сможет сделать этот выстрел:

— Медленно. Не моргай. Дыши. Вдох. Задержи. Выдох — выстрел.

И она выдохнула. Резко, почти болезненно, будто из груди выталкивали что-то тяжёлое, что мешало дышать. Резко опустила пальцы. Звук спущенной тетивы разрезал воздух, задребезжал, вибрируя, и эта вибрация прошла сквозь неё, как электрический ток.

На секунду ей показалось, что сейчас она уронит лук, и ей придётся отдать несколько своих зарплат, чтобы погасить убыток. Но чужая рука подхватила оружие. Уверенно, спокойно... и убрала его на подставку.

Алина всё ещё стояла, не оглядываясь. В глазах плыло, круги на мишени расплывались, смешивались, превращались в одно мутное пятно. Ноги едва держали, колени подгибались, и она цеплялась... за воздух, за тишину, за этот странный, невозможный момент.

Сейчас она уже чётко понимала: ей не показалось. Это был он.

Он не торопил её, не пытался заставить обернуться. Просто стоял рядом, достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, но не настолько, чтобы это стало вторжением.

Алина, наконец, медленно повернула голову. Затем тело. И встретилась с его взглядом.

Господи...

Швед стоял спокойно, чуть наклонив голову. В его глазах не было ни торжества, ни упрёка, ни даже облегчения. Только эта тихая, стальная сосредоточенность, которую она знала слишком хорошо.

— Ты всё ещё помнишь, как это делается, — тихо сказал он, едва заметно кивнув на лук.

Он ждал её здесь уже неделю. Каждый день выходил на это поле, смотрел на мишени, на дорогу, на каждую тень, которая хоть немного напоминала её силуэт. Забрасывая в почтовый ящик рекламный буклет, отчаянно верил, что это сработает. И когда Захар тихо сказал: «она здесь», — Ивар чуть лёгкие не выплюнул от этого внезапного, острого облегчения, смешанного с ужасом. Он был готов ко всему: к крику, к пощёчине, к тому, что она просто пройдёт мимо и сделает вид, что его не существует. Знал, что нарушает все обещания, все границы, которые сам же выстроил. И понимал: если она проклянёт его ещё раз — будет права.

Пока Захар нехотя взял на себя её подругу, Ивар решился на шаг, о котором наверняка пожалеет. Приближался, боясь спугнуть сам воздух вокруг неё. А когда ветер подул и донёс до него её запах... тот самый, от которого подкашивались колени, который он помнил даже в самые тёмные ночи, он не устоял. И теперь, когда она повернулась и смотрела ему прямо в глаза, он просто перестал дышать. Сердце будто замерло, выжидая приговора.

Он видел, как её взгляд дрогнул, как брови слегка сдвинулись, как глаза наполнились влагой. Да… так себе видок у него теперь. Чудовище. В её глазах он всегда был чудовище. Но теперь не только в переносном, но и в прямом смысле. Левая половина лица, изуродованная огнём, выглядела так, словно кожу переживали, а после попытались вернуть на место. Но она так и осталась чужой, жёсткой, будто застывшей маской. Он понимал, что это должно вызывать отвращение. И когда она сглотнула, когда её губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но не могла найти слов, он не дал ей шанса вытолкнуть из себя это «уходи». Голосовые связки хрустнули, когда он произнёс: