Из-за угла дома неспешно, шаркая резиновыми сапогами, показался Ове. Следом, радостно виляя хвостом, выскочила Бэлли. Старик быстро оценил ситуацию... Посмотрел на Алину долгим, усталым взглядом человека, который видел слишком много чужих смертей, и покачал головой. Разочарованно. Как взрослый смотрит на ребёнка, разбившего дорогую вазу.

Алина села в машину. Хлопнула дверью так, что зазвенели стёкла. Звук получился окончательным, жирным. Одними губами, беззвучно, потому что горло свело спазмом, она произнесла прямо в стекло: — Отпустите меня.

Но кажется, Антон прочитал всё по губам. Или просто понял по глазам. Уголок его губ дёрнулся вверх в кривой усмешке. Он опустил телефон, сунув его во внутренний карман пиджака, и сложил руки на груди, глядя на то, как его автомобиль тронулся. Гравий под колёсами захрустел мерзко и предательски громко.

И машина дала задний ход. Резко, заставив покрышки взвизгнуть на мелкой крошке. Развернулась юзом, едва не задев бампером забор, и двинулась вперёд. Не разгоняясь раньше времени. Ровно сорок километров в час. Идеально вписываясь в кривую дорогу, ведущую прочь.

И только тогда, когда тёмный силуэт внедорожника окончательно растворился в тени вековых елей, Антон позволил себе шевельнуться. Словно невидимый кукловод обрезал нити, и марионетка обмякла. Он медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, сбрасывая с себя эту каменную маску. Его плечи опустились на пару сантиметров.

— Дура, — тихо произнёс он в пустоту двора. В голосе не было злости. Только глухое, вымотанное до самого дна раздражение.

Ове крякнул, перенося вес с одной ноги на другую. Посмотрел на Антона вопросительно, снизу вверх, щуря выцетшие глаза. Потом спросил:

— Ну? Проверил?

Антон хмыкнул. Коротко, зло.

— Не просчитал. — Разочарованно. — Моё упущение...

Старик пожевал губами и сказал без всякого сочувствия:

— Ну и кто тут дурак?

Антон провёл ладонью по лицу, жёстко растирая щетину. Кожа горела от перенапряжения. Он посмотрел вслед ушедшей машине, хотя уже ничего не мог разглядеть за поворотом. Тихо усмехнулся краем губ и добавил:

— Удивила так удивила… Чтоб меня.

Ове тяжело вздохнул, поправляя старомодные очки. Его больше не интересовали чужие амбиции и уязвлённое эго.

— А Ивар? Что сказал? Где его носит?! — в голосе старика прорезались визгливые, сварливые нотки. — Он должен был приехать ещё ночью! Вы меня раньше времени в могилу свести хотите?..

— Заводи! — Антон дал распоряжение растерявшемуся охраннику.

Затем тяжело хлопнул старика по плечу.

— Ивар её перехватит, по пути... — тихо произнёс он, сжимая пальцы на худом плече. — А мы подстрахуем. Никуда она не денется. Надеюсь...

Алина выехала на главную дорогу и втопила педаль газа в пол. Сейчас главное было — оторваться. Любой ценой.

Тело помнило, как вести автомобиль. Руки сами ложились на руль в нужных точках, ноги работали точно, и она справлялась... хотя в животе всё холодело от липкого, детского страха, что вот сейчас, в эту самую секунду, не справитсяс управлением. Сорвётся. Сделает что-то не то. И всё рухнет.

Улицы чужого города проносились за окнами: размытые витрины, вывески на непонятном языке, чужие фонари, чужие деревья. Она всматривалась в обочину, в каждую припарканную машину, в каждую фигуру на тротуаре, выискивая патруль. Хоть одного полицейского. Хоть кого-нибудь в форме, к кому можно подскочить, схватить за рукав и выпалить всё разом. Но никого. Пустые тротуары и редкие прохожие, которым не было до неё никакого дела.

Аля то и дело бросала взгляд в зеркало заднего вида, и каждый раз стискивала зубы, готовая увидеть хвост за собой, но, кажется, хвоста за ней не было.

А дыхание всё равно было э рваным. К горлу подкатывал тугой ком... она чувствовала, как он растёт. Чувствовала, что ещё секунда, ещё одна... и расплачется. Прямо здесь, за рулём, на полном ходу. Эмоции накрывали с головой: злость, страх, отчаяние, всё вперемешку, всё разом, и ничего с этим нельзя было поделать. Просто пережить. Просто ехать.

Впереди мелькнуло придорожное кафе и заправка. Алина свернула туда, втискивая машину между седаном и фургоном, чтобы затеряться. Двигатель не заглушила... на всякий случай. Руки дрожали, когда она потянулась к бардачку и открыла его. Принялась лихорадочно обыскивать салон, без системы, выгребая всё подряд.

Документы на машину. Какие-то бумаги, мятые, непонятные. Таблетки в блистере. Флакон туалетной воды — дорогой, чужой, с тяжёлой стеклянной пробкой. Она отодвинула всё это рукой. Главного не было. Ни бумажника. Ни телефона.

Перегнулась через подлокотник и потянулась на заднее сиденье. Обшарила всё: коврик, складки обивки, щель между подушками. Пусто. Полезла рукой под переднее сиденье, водя пальцами по рельефной поверхности, и вдруг замерла.

Пальцы коснулись чего-то холодного. Тяжёлого. Чужого.

Сердце ухнуло к ногам... разом, как обрубленное. Она сидела, не дыша, нащупывая контуы. Потом сомкнула пальцы на металле и потянула. Тяжёлое. Очень тяжёлое.

Гадать не пришлось. Она и так знала, что это. Знала кожей, знала ладонью, знала чем-то глубже, чем голова.

Вытянула из-под сиденья пистолет, но поднимать не стала. Взвесила в руке, проверяя. Прикинула вес. Наполненность. Затем поверила магазин, чтобы быть уверенной. Всё на месте. Всё.

Тяжёлый выдох... длинный, рваный, из самых лёгких. Алина оставила ствол на резиновом коврике, выпрямилась и закрыла глаза. Дышать. Нужно просто дышать. Считать вдохи. Один. Два. Три. Ком в горле не уходил, но хотя бы перестал расти.

Она открыла глаза и уставилась прямо перед собой.

Нужно добраться до полиции. Или до посольства.

Алина затормозила напротив полицейского участка. Рывком, на последних оборотах, будто машина сама выталкивала её к обочине. Заглушила мотор. Повисла на руле, подаваясь вперёд, и смотрела сквозь лобовое стекло на иностранные буквы.

Кто-то же из них понимает английский?.. Наверняка.

А где гарантия, что её здесь уже не ждут люди Ивара? Они везде, повсюду... в каждом участке, на каждом углу. Эта мысль обожгла изнутри, и всё обмерло. Заледенело. Словно она бежала по кругу, задыхалась, рвала жилы, а круг замыкался снова и снова, и выхода не было.

Она не доверяла здесь никому. Ни единой живой душе. И потому боялась сделать следующий шаг, выйти из машины, толкнуть дверь участка. А что, если за этой дверью тоже враг? Что, если ей улыбнётся вежливый шведский полицейский, а через минуту в кабинет войдёт тот, от кого она бежала?

Аля подхватила сумку. Залезла в неё, вытащила две папки. Первая — документы на дом, те самые, что Ивар ей вручил. Вторая — та, что взяла в машине у Антона, когда они только выезжали к Ове. В той папке были её личные документы. Паспорт, и всё, что делало её ею.

Алина сидела, держа обе папки на коленях, и ей казалось, что всё это одна большая и злая шутка. Будто кто-то невидимый, хладнокровный сидит над шахматной доской и переставляет её с клетки на клетку. Загоняет в угол. Снова и снова. Указывая ей на её место.

Будь он проклят.

Чтобы там ни было, он причинил ей столько зла, принёс столько бед... столько, что глаза не закроешь. Не выйдет. Не выйдет просто отмахнуться, просто пережить, просто забыть. Ему нужно отправиться на тот свет. Вот тогда, может быть, она простит. И то... едва ли.

Он ведь обманул её. Сказал, что она увидит Лину. Сказал так, будто это было обещание, будто он мог это сделать, будто хотел. Но ведь встреча так и не состоялась. Пустые слова. Пустой человек. На её вопросы он, конечно же, не ответил. Ни на один. Где Лина? Что с ней? Жива ли? Молчал. Улыбался. Менял тему.

Стук.

Алина вздрогнула всем телом. В окно били костяшками пальцев... коротко, деловито. Мужская рука. Крупная, со светлыми волосками на фалангах. И она узнала. Узнала эти пальцы: по изгибу, по привычке стучать именно безымянным. Узнала перстень — тяжёлый, тёмное серебро. И татуировку на запястье. Чёрную, рваную.