— Ты попрощаешься с ним, удостоверишься, что я держу слово. На этом всё. Ты меня услышала? — В его голосе его прозвучала та самая сталь, от которой у Алины всегда холодело внутри.

Она сжала губы так сильно, что на них проступили белые полоски. Кивнула.

— Всё поняла? — уточнил Швед, проверяя, не пропустила ли она хоть слово сквозь пелену собственного страха и гнева.

Алина процедила сквозь зубы:

— Да.

— Я не пожалею его, — продолжил Ивар. Каждое слово падало, как камень в воду, поднимая круги ледяной ясности. — Одна твоя ошибка, и он не жилец. Всё ясно?

Внутри у неё всё вскипело от этой унизительной, давящей необходимости подчиняться... от того, что её чувства, её боль, её любовь к Нику превращались в разменную монету в чужой, жестокой игре. Она дёрнула головой, вырываясь из его рук, и крикнула, не сдерживаясь:

— Да! Я поняла тебя! Хватит!

Ивар не придал значения вспышке её гнева. Ни раздражения, ни удовлетворения в его лице не мелькнуло. Просто кивнул, оипустил её и произнёс:

— Выходи.

Они вышли из машины и направились к зданию аэропорта. Ивар перехватил её руку: не грубо, без рывка, но так уверенно, что сопротивляться было бессмысленно. Мягко, но крепко переплёл их пальцы.

Её взгляд тут же заметался по залу, цепляясь за каждую фигуру в толпе: высокий парень в куртке, мужчина с чемоданом, подросток в кепке... Она пыталась выхватить среди них знакомые черты, ту самую неловкую улыбку, которую знала наизусть. Люди ходили туда‑сюда, сориентироваться было сложно. Зал гудел, как растревоженный улей, и этот гул размывал реальность, делая её зыбкой.

Затем Ивар остановился. Алина проследила за его взглядом, и увидела Ника в противоположной стороне зала. Рядом с ним стоял Антон и ещё пара мужчин. Ник стоял, чуть сжав плечи, и в этой позе было столько напряжения, страха и растерянности, что у Алины сердце сжалось. Он пытался держаться молодцом, пытался выглядеть спокойным, но она видела, как подрагивают его пальцы, как он то и дело бросает короткие взгляды по сторонам, будто ищет выход, которого нет.

Она едва не рванула к нему. Ноги сами сделали полшага вперёд, мышцы напряглись, готовые сорваться в бег. Но Ивар сжал её пальцы сильнее... не больно, но так, что стало ясно: он не отпустит.

— Спокойно, — тихо сказал он ей на ухо. — Успеешь.

Алина выдохнула, закрывая глаза на секунду, и попыталась собрать себя по кусочкам. Внутри всё дрожало, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Они пошли, просачиваясь сквозь снующий народ, обходя тележки, огибая семьи с детьми, скользя между потоками людей, которые и не подозревали, что рядом с ними разворачивается чья‑то маленькая, но смертельно опасная драма. И когда, наконец, оказались рядом, Ивар отпустил её руку — отпустил так же спокойно, как и держал, будто это был просто необходимый элемент плана, не больше.

Алина моментально шагнула к Нику и обвила его шею руками, повисая на нём, вжимаясь в него всем телом. Ник обнял её, прижимая к себе крепко, до хруста в рёбрах, будто тоже боялся, что это мгновение исчезнет или растворится, как сон.

Но стоило ему на секунду бросить взгляд на Ивара, и он тут же отступил на шаг, отстраняясь от Алины, будто сам воздух рядом с ней вдруг стал опасным. В его глазах мелькнуло то самое понимание... горькое, беспомощное, от которого у Алины защемило в груди: он знал правила этой игры. Знал, кто здесь хозяин. И знал, что любое лишнее движение может стоить ему всего.

Алина чувствовала себя разбитой. Казалось, из неё вынули стержень, на котором всё держалось, и теперь она держалась на одной упрямой привычке не падать. Несмотря на то, что только что на её глазах Ник сел в самолёт до Копенгагена, несмотря на то, что где‑то в груди шевелилось облегчение — страх не покидал её, въедаясь под кожу, как холодный сквозняк. Уверенности в том, что на этом для него всё закончится, не было... наоборот, каждая секунда прощания тянула за собой шлейф дурных предчувствий. Им почти не удалось поговорить: пара фраз, скомканных от спешки и напряжения, жалкая попытка успокоить друг друга... и вот он уже растворился в потоке людей, унося с собой часть её тревоги и оставляя взамен пустоту, которую нечем было заполнить.

Тяжесть никуда не ушла. Она ничего не знала о Лине. Не знала, где она и что с ней, и Ивар ничего ей не говорил. Эта тишина была хуже крика: она звенела в ушах, подталкивая воображение к самым мрачным сценариям. Алина ловила себя на том, что вглядывается в каждого прохожего, будто в чьём‑то лице могла мелькнуть подсказка, намёк... хоть что‑то, что расставит всё по местам. Но лица были чужими, равнодушными, и занятыми своими делами.

Они вышли из здания аэропорта. Стеклянные двери скользнули в стороны, и на Алину обрушился ветер, пахнущий асфальтом, топливом и терпкой влажностью. Антон сказал Ивару:

— Я буду завтра.

Ивар кивнул, пожимая ему руку: крепко, без лишних слов, как люди, которые понимают друг друга без объяснений. Антон напоследок посмотрел на Алину, и в его взгляде мелькнуло что‑то похоже на горькую, почти циничную усмешку человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить. Криво ухмыльнувшись, он отсалютовал ей двумя пальцами и пошёл вперёд, ловко огибая автомобили на парковке, и растворяясь в будничной суете.

— Мы тоже будем завтра, — сказал Швед, и перехватил её вопросительный взгляд. Потом, чуть смягчившись, пояснил: — Слишком много времени в пути для одного дня. Переночуем в Стокгольме.

Алина кивнула, потому что не знала, что ещё сделать. Слова застряли где‑то посередине горла... то ли от усталости, то ли от понимания, что спорить бесполезно. Стокгольм. Ещё один город, ещё одна ночь, ещё один день, который придётся прожить, цепляясь за остатки самообладания.

Ивар двинулся вперёд, и ей ничего не оставалось, кроме как идти следом. Он не брал её за руку и не удерживал, но шёл так, что между ними всегда оставалось ровно столько пространства, чтобы она не могла свернуть в сторону.

По дороге к машине Алина пыталась собрать мысли в кучу, но они расползались. Каждая мысль отдавалась тупой болью, будто кто‑то методично нажимал на больные точки. Она украдкой взглянула на Ивара: на его твёрдый, будто высеченный из камня профиль, на руку, спокойно лежащую на руле, когда они, наконец, сели в машину. В нём не было ни напряжения, ни торжества, а лишь холодная собранность человека, который привык держать всё под контролем.

Машина плавно тронулась, и город за окном начал медленно меняться: терминалы аэропорта сменились безликими офисными зданиями, потом — жилыми кварталами, а следом и вовсе потянулись трассы, уводящие прочь от всего.

Алина смотрела на мелькающие пейзажи, но не видела их. Перед глазами стояло лицо Ника в тот момент, когда он обернулся у выхода на посадку... на секунду, всего на мгновение, но этого хватило, чтобы запомнить эту смесь решимости и страха. И ещё — тишина вокруг Лины... эта пугающая пустота, в которую проваливались все её попытки что‑то понять.

— Ты говорил вчера, что у тебя есть ещё какие-то новости. — Спросила, глядя перед собой. — Поездка в аэропорт — это и есть те новости?

— Нет. — Ответил Швед, зубами вытягивая из пачки сигарету.

— Тогда о чём шла речь?

— О твоей подружке. — Сухо произнёс, выпуская дым в приоткрытое окно. — Завтра ты сможешь её увидеть.

Алина и Ивар подъехали к жилому комплексу, и город будто сбросил с себя шелуху суеты, оставив лишь глянец и тишину. Алина смотрела в окно автомобиля, не моргая, пыталась выцедить из пейзажа хоть каплю смысла. Это был дорогой по виду комплекс, чересчур ухоженный, будто отретушированный: идеально подстриженные кусты, дорожки без единой трещины, фонари, расставленные с хирургической точностью. Они въехали на парковку и она машинально отметила, как глухо щёлкнули замки машины... звук, похожий на щелчок наручников. Перед глазами стелился бассейн с неподвижной, почти стеклянной водой, спортивная площадка, где даже турники выглядели как арт‑объекты, теннисный корт с безупречно белой разметкой и большая детская площадка, пустая и оттого странно тревожная, словно декорации к фильму, который никто не снимает.