— Я попробую, — сказала она. Просто. Без пафоса. Без обещаний. Но в этих двух словах было больше, чем в любой клятве.

Ивар взял Алину за руку... переплёл их пальцы, в замок, будто хотел удержать её не физически, а глубже. Там, где слова уже не работали. Её тонкие, хрупкие, с чуть выступающими костяшками пальцы, оказались в его ладони, и он впитывал это ощущение: тепло, лёгкость, хрупкость, от которой внутри что-то сжималось, не давая покоя. Поднёс её руку к своим губам и поцеловал костяшки... невесомо, будто боялся оставить лишний след. Но внутри, под этой осторожностью, нарастала тревога — глухая, тягучая, поднимающаяся откуда-то из живота к горлу. Ему казалось, что он что-то упустил. Какую-то деталь, какой-то нюанс... мелкий, незаметный, но способный всё разрушить. Что вот-вот рванёт. Что всё пойдёт наперекосяк, и он даже не успеет понять, в какой момент это случилось.

Алина потянула руку на себя. Не резко, но ощутимо. Ей не нравилось то, что она чувствовала. Тоску? Но ведь не должна. Она так долго ждала этого момента... ждала, надеялась, верила, что однажды получит свободу, что всё, наконец, встанет на свои места, что жизнь начнётся заново, с чистого листа. Тогда почему ей так плохо сейчас? Почему внутри всё сжимается, как будто не отпускает, а наоборот — забирает последнее?

Швед отпустил её руку. Медленно, будто через силу, разжал пальцы. Отвернулся. Шагнул к выходу из каюты. Уже коснулся ручки двери... холодной, металлической. И в этот миг что-то внутри щёлкнуло. Не мысль. Скорее импульс, первобытный, нерациональный, который он даже не пытался подавить.

Он обернулся. Сократил расстояние между ними до минимального... за один шаг, короткий, но решительный. Ладонями обхватил её лицо и притянул к себе, впиваясь губами в её губы.

Поначалу почувствовал сопротивление. Навроцкая коротко и глухо пискнула ему в рот. Будто задохнулась. Её пальцы вцепились в его ветровку, цепляясь, царапая ткань... пыталась оттолкнуть. Или удержаться. Или и то и другое разом. Ивар тихо зарычал. Низко, из горла, отчаянно, как зверь, который знает, что если отпустит сейчас... то навсегда. Он не отступил.

Однако, поцелуй начал меняться. Из жадного, напористого, почти жестокого, он становился мягким. Томным. Затягивающим, как воронка, в которой нет дна. Алина обмякла. Словно что-то отпустило внутри, какая-то пружина, которая слишком долго была натянута. Её руки больше не пытались его оттолкнуть. Пальцы расслабились, осторожно, по одному, легли на его запястья. Она приподнялась на носочки... подхватывая. Отвечая.

Ивар тихо застонал ей в рот. Этот звук вырвался непроизвольно, из самого нутра, и он даже не понял, что это был он. Ноги стали слабыми, ватными, и он слегка качнулся... на миллиметр, едва заметно, но почувствовал, как пол под ногами качнулся вместе с ним. Запустил пальцы ей в волосы, слегка сжимая. Убеждаясь, что она настоящая, что это не сон, не мираж, не та картина, которую он прокручивал в голове бессчётное количество раз и которая сейчас, вот в эту секунду, оказалась реальностью. Поцеловал подбородок... коротко, мимоходом. Потом шею... там, где пульс бился тонко и быстро, как у птицы. Вернулся к губам, и в этот раз целовал медленно, словно пытался запомнить каждый миллиметр, каждый изгиб, каждый вздох.

Потом прижался лбом к её лбу. Тяжело дыша, рвано, неровно. В глазах туман... густой, непроглядный, в котором не было ни прошлого, ни будущего, только это «сейчас», только её дыхание на его губах. Он втягивал её запах, запоминал. Не зная, сведёт ли жизнь их снова. Не зная, увидит ли он её когда-нибудь после того, как дверь этой каюты закроется за ним. Эта мысль полоснула где-то под рёбрами, но он не дал ей развернуться. Не сейчас.

Алина отстранилась первая. Сделала шаг назад. Маленький, но достаточный, чтобы между ними снова возникло расстояние. Смотрела на него. В эти серые, свинцовые глаза, которые сейчас были не холодными, а скорее... обнажёнными, будто он забыл закрыть дверь, за которой прятался всё это время. Мысли путались. Кружились, как осенние листья, не давая ухватить ни одной. Она хотела что-то сказать, но не знала что. Хотела сделать шаг вперёд, но не знала, нужно ли.

Ивар провёл большим пальцем по уголку своего рта. Медленно, словно стирал что-то. Или пытался сохранить. Сделал шаг назад. Ещё один. Через силу, будто ноги не хотели слушаться. Отвернулся. Открыл тяжёлую, металлическую, с заклёпками по краям дверь каюты. Вышел. Без лишних движений, позволяя Лине зайти внутрь. Лина тихо, без вопросов, без взглядов проскользнула мимо него.

Алина смотрела на его спину. На то, как он стоял в проёме: высокий, прямой, с поднятым воротником, будто защищаясь от чего-то, что могло ударить сзади. На то, как его пальцы отпустили ручку. Как дверь тихо, медленно, будто нехотя, начала закрываться. Щель становилась всё уже. И в последний момент, когда между дверью и косяком осталась тонкая полоска света, Алина увидела его профиль — жёсткий, застывший, высеченный, как из камня. Потом дверь закрылась. Щёлкнула негромко, но в этой железной коробке звук прозвучал как выстрел.

Теперь, кажется, всё.

Алина стояла посреди каюты, глядя на закрытую дверь. Лина подошла, вставая рядом. Молча, просто встала, не касаясь и не спрашивая ни о чём. Только лампа гудела над головой, и где-то внизу, в утробе судна, что-то стукнуло... тяжело, глухо, будто корабль просыпался, готовясь к долгой дороге.

Ивар вышел на палубу. Воздух ударил в лицо чем-то тяжёлым и густым. Злость и отчаяние рвали на части... не от того, что он что-то сделал, а от того, чего не сделал: не сказал лишнего, не удержал крепче, не придумал другого пути. Давящее предчувствие вибрировало в грудной клетке. Как физическая боль, тупая, нарастающая, от которой хотелось согнуться и стиснуть зубы.

Он перекинулся с Захаром парой коротких фраз. Никаких «береги их», никаких «если что»... только сухое: «Держи линию. Действуй по плану». Захар кивнул, и Швед хлопнул его по плечу. Жест, который должен был быть небрежным, но получился слишком тяжёлым. Потом Ивар развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Будто если посмотрит — ноги откажутся идти.

На причале он не замедлил шаг. Не обернулся на судно, не поднял голову, чтобы поймать на борту силуэт. Просто пошёл в том направлении, где они оставили автомобили.

Как только он оказался у машины, достал ключи и нажал на брелок. Щёлкнул замок. Он уже потянулся к ручке двери, когда в груди что-то дёрнулось... резко, остро, как будто кто-то сжал сердце в кулак. Он замер. На секунду. Только на секунду.

И оглянулся.

Алина почувствовала движение раньше, чем поняла его смысл. Судно ожило... не вздрогнуло, а именно ожило, как зверь, который расправляет лапы. Она посмотрела на Лину. Та подошла к ней, и сгребла в объятия.

— Всё почти закончилось, — прошептала Лина ей в волосы. Её голос звучал как заклинание, которое должно было стать правдой. — Почти.

Дверь каюты распахнулась. На пороге стоял Захар. Лицо каменное, глаза быстрые, цепкие, сканирующие каждую деталь.

— Можно нам выйти? — спросила Алина, не узнавая своего голоса. — Мне нужен свежий воздух.

Захар не ответил сразу. Он замер на долю секунды, взвешивая, стоит ли рисковать, стоит ли давать им лишнюю минуту на палубе. Потом коротко кивнул:

— Недолго. Никуда не ходить. Не высовываться.

Алина кивнула и вышла наружу. Прошла к ограждению, глядя на тёмную, мутную, с маслянистой плёнкой на поверхности воду. Холодный ветер запускал мурашки по коже, хотя было лето. Здесь, у воды, лето пахло ржавчиной и солью, и было холодным, как ноябрь.

Подошла Лина, вставая рядом. Не касаясь, но так близко, что Алина чувствовала тепло её тела. Алина повернулась к берегу. Туда, откуда они пришли. Смотрела на порт, запоминая: краны, контейнеры, узкие проходы между ними. Она смотрела, будто хотела впечатать этот вид в свою память, чтобы потом, когда всё закончится, она могла вспомнить: вот отсюда всё началось. Вот отсюда началась свобода.