Ивар жестом указал в сторону — за ряд контейнеров, туда, где бетонный навес образовывал что-то вроде ниши, скрытой от прямого взгляда. Место было выбрано не случайно: ни одна камера не доставала, а с трассы их не было видно. Они перешли туда.

В нише было тише. Ветер не доставал, только гул порта... далёкий, приглушённый, будто сквозь вату. Ивар достал телефон, набирая номер. Поднёс к уху. Быстро и отрывисто заговорил на шведском. Несколько раз кивнул, хотя собеседник не мог этого видеть. Потом сказал что-то короткое, и повесил трубку.

Убрал телефон в карман. В руках у него появилась сумка: небольшая, спортивная, тёмная. Откуда вытащил — Алина не заметила. То ли из машины, то ли из ниши, где она была спрятана заранее. Ивар перекинул ремень через плечо и сказал:

— Идём.

Захар шёл первым — уверенно, не оглядываясь, будто знал каждый метр этого причала наизусть. За ним — Лина. Дальше Алина — настороженная, внимательная, скользящая взглядом по окружению. Ивар шёл позади всех, замыкая цепь, с сумкой на плече и глазами, которые проверяли каждый угол, каждую тень, и каждый отблеск на мокром бетоне.

У трапа их встретил мужчина. Невысокий, коренастый, в рабочей куртке с поднятым воротником. Он кивнул Захару, поздоровался за руку с Иваром. Пара фраз, и мужчина развернулся, шагая первым вверх по трапу.

Трап был узкий, ржавый, поскрипывал под ногами. Корпус судна нависал над ними... тёмный, громоздкий, пахнущий мазутом и старым металлом. Алина ступила на палубу, и под ногами что-то слабо качнулось — не сильно, но ощутимо. Земли больше не было. Только сталь и вода.

Мужчина повёл их внутрь по узкому коридору, мимо труб, вентилей и задраенных люков. Свет был тусклый, желтоватый, из тех ламп, что еле слышно гудят и бросают на стены дрожащие тени. Стены ржавые, хотя кое-где их попытались закрасить, и краска уже облупилась, как старая кожа. Ивар шёл позади, переговариваясь с мужчиной... негромко, почти шёпотом. Алина не оборачивалась, но слышала его голос — ровный, спокойный, и от этого почему-то становилось легче.

В конце коридора мужчина открыл тяжёлую, металлическую, с заклёпками по краям дверь. Внутри была каюта. Если эту комнатушку вообще можно было так назвать.

Метра четыре на три. Железные нары, прикрытые тонким матрасом. В углу — маленькая, мятая, с подтёком ржавчины раковина. Пахло сыростью, машинным маслом и чем-то ещё — затхлым, тяжёлым, как в подвале, куда давно не спускались. Круглый иллюминатор, с винтами по краям, давал мало света, но хоть какой-то.

Лина вошла первой и осмотрелась. Ничего не сказала... только сжала губы и села на нары. Тихо, без драмы. За ней вошла Алина.

Ивар снял сумку с плеча, вошел и положил ту на нары — рядом с Линой. Посмотрел на Алину. Она стояла, обхватив себя здоровой рукой, и не сводила с него глаз. В полумраке каюты её лицо казалось ещё бледнее, тени под глазами — глубже, и выглядела она... потерянно.

— Здесь будете до Вильнюса, — сказал он. — Еда, вода, документы — в сумке.

Он кивнул на спортивную сумку.

Алина молчала. Лина — тоже. Только лампа гудела над головой, и где-то внизу, в утробе судна, что-то тяжело, глухо стукнуло.

Ивар вышел из каюты. В узком коридоре пахло сыростью и горячим металлом. Казалось, что это запах въедался в одежду и волосы, будто сам корабль метил тех, кто ступил на его палубу.

— Буду ждать вестей, как только сойдёте на сушу, — сказал Ивар, не глядя на Захара. Однако, его голос прозвучал твёрдо, без дрожи, как вбитый гвоздь. — Люди Антона встретят вас.

Захар кивнул. Затем посмотрел на массивные, с поцарапанным стеклом наручные часы.

— Ещё десять минут, — сказал Захар.

Ивар снова кивнул. Просто кивнул. Ни «хорошо», ни «понял»... ничего лишнего.

Открыл дверь каюты. Та скрипнула, будто не хотела пускать его обратно, будто уже считала, что он своё дело сделал и должен уйти.

Он просто не мог уйти вот так, на полуслове, на полувздохе, не позволив себе ещё одной секунды рядом с ней. Без объяснений, без оправданий... просто ощутить её физическую близость, будто это было единственное, что могло удержать его на краю.

В каюте пахло сыростью и металлом, но поверх этого запаха.. едва уловимо витал её запах: тонкий, почти стёртый усталостью, но всё ещё живой.

Алина стояла у иллюминатора. Алина стояла у иллюминатора, не двигаясь, будто примерзла к полу. Когда Швед вошёл, она даже не шелохнулась — только чуть повернула голову.

Лина сидела на нарах, подтянув колени к груди и разворачивая протеиновый батончик, что нашла в сумке.

Ивар посмотрел на Алину, потом на Лину... и только потом сказал:

— Выйди, — не грубо, но настойчиво. — Нам нужно поговорить.

Лина чуть помедлила, будто хотела возразить, но потом, видимо, увидела что-то в его взгляде... что-то, что говорило: это не каприз. Это необходимость. Она встала, тихо, без скрипа, и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

В каюте сразу стало тише. Даже гул корабля будто отодвинулся на шаг, оставив их наедине.

Аля повернулась к нему.

— Почему? — спросила она тихо... слово прозвучало не как упрёк, а как просьба объяснить хоть что-то, хоть самую малость.

Ивар пожал плечами.

— Так надо, — сказал он, и даже ему самому фраза показалась жалкой и пустой. Но другой у него не нашлось. — Так и ты, и я будем спокойны.

Он сделал ещё один шаг. Так, чтобы до неё можно было дотянуться рукой. И он дотянулся. Сначала просто зацепил её пальцы... осторожно, будто боялся, что она отдёрнет руку. Потом взял за запястье — крепко, но не больно, ровно настолько, чтобы она почувствовала, что он всё ещё здесь, он не исчезнет в одну секунду. Потянул на себя... чуть, едва заметно. Она шагнула. Не сопротивляясь. Просто шагнула, как человек, который устал стоять на месте.

Он смотрел на неё, будто пытался запомнить каждую чёрточку: тень под глазами, линию скул, изгиб губ, который сейчас был не улыбкой, а чем-то похожим на усталость, или даже смирение.

Потом провёл костяшками по её щеке. Невесомо, едва касаясь, будто проверял, настоящая ли она. Коснулся волос... прядь, выбившаяся из хвоста, скользнула между пальцами, нежная, как шёлковая лента.

Алина не моргала. Смотрела ему прямо в глаза, и в груди у неё стягивалось что-то тяжёлое, густое, как смола...

— В Вильнюсе какое-то время рядом с тобой будут люди, — Почему-то прозвучало так, словно эти слова были просьбы. — Просто не обращай на них внимания.

Аля чуть выгнула брови, и Швед тут же продолжил:

— Так будет безопаснее,— ещё полшага. — Как только я всё улажу… ты их не увидишь.

Алина хотела спросить... он видел это по тому, как дрогнули её ресницы, как чуть приоткрылись губы. Хотела спросить: «А тебя? Тебя я тоже не увижу?» Но не успела. Или не решилась.

— Я не побеспокою тебя, — сказал он раньше, чем она успела произнести вопрос. Казалось, он действительно жил у неё в голове, слышал мысли, которые она даже не успевала облечь в слова. И через пару секунд добавил, будто хотел смягчить удар: — Если только сама не захочешь.

Но он знал: она не захочет. Не сейчас. Может, никогда.

Алина молчала. Только смотрела на него... прямо, не отводя глаз, будто пыталась прочитать в его лице то, чего он не скажет вслух.

Тогда он провёл кончиками пальцев по её шрамам. Осторожно, почти благоговейно, словно это были не рубцы, а какие-то тайные знаки, которые он должен был запомнить. Потом наклонился и коснулся губами самого глубокого... невесомо, как будто пытался стереть его одним прикосновением. Потом другого. Третьего. Каждый — коротко, бережно, будто извинялся за то, что они вообще появились.

— Прости меня, — тихо произнёс он, касаясь лбом её лба, — если сможешь.

Время будто остановилось. В каюте было слышно только, как где-то далеко стучит двигатель — ровно, глухо, как сердце, которое бьётся, несмотря ни на что.

Алина выдохнула... медленно, будто боялась спугнуть этот момент. Подняла руку и положила сверху на его ладонь, которая всё ещё держала её лицо. Пальцы у неё были холодные, но он чувствовал, как по ним пробегает лёгкая дрожь... не от страха, а от того, что всё это, наконец, стало настоящим.