Старик что‑то спросил у Ивара, потом кивнул в сторону Алины. Ивар тихо что‑то ответил... коротко, без лишних слов. Алина не разобрала ни слова, но по тону поняла: он не оправдывался, он ставил в известность.

Она почувствовала, как что‑то влажное коснулось её руки. Опустила голову. Бэлли. Собака действительно была милашкой: глаза блестящие, уши насторожены, хвост едва подрагивает, будто боится спугнуть. Алина наклонилась и погладила её... осторожно, будто проверяла, настоящая ли. Шерсть оказалась тёплой, мягкой, пахла дождём и домом.

Швед вернулся к ней и взял за руку. Не грубо, но твёрдо. Так, что вырваться можно было бы только ценой боли. Подвёл к старику.

— Познакомься, — сказал он. — Это Ове. Мой старый друг и…

Старик перебил, произнеся на ломаном русском, с тяжёлым акцентом, но чётко:

— Почти как отец. Здравствуй.

Он протянул ей руку.

Ивар добавил:

— Да… Это Алина.

Алина сглотнула колючий ком в горле. Протянула руку в ответ. Рукопожатие оказалось мягким и бережным. Ове сжал её пальцы, а сверху положил вторую руку, слегка поглаживая, будто хотел сказать: «Не бойся, не обижу». Потом улыбнулся. Но улыбка была чуть жёстче, чем рука: в ней пряталась тень чего‑то старого, тяжёлого, пережитого.

— Проходите, — сказал он, — не стойте под дождём.

Открыл дверь в дом, и Алина зашла первой, слегка прихрамывая, оглядываясь по сторонам. Дом был скромным, а убранство сдержанным и по‑северному суровым: минимум лишнего, максимум смысла. Но в целом здесь было уютно... по‑своему, для одинокого старика.

Он ведь одинок? Похоже на то...

Она повернула голову, и тут же она заметила на полке фотографию в простой деревянной рамке: молодая женщина в светлом платье, рядом — мальчик лет пяти. Семья?

— Тапочки справа, — бросил Ове. — Проходите.

Ивар наклонился, нашёл тапочки. Мягкие, вязаные, явно женские, но он не стал заострять на этом внимание и поставил их перед Алиной.

Она переобулась. Шерсть приятно коснулась кожи... тёплая, домашняя. Ове добавил:

— Смелее. Туда. — Кивнул вперёд.

Алина прошла вглубь. Небольшая гостиная: плотный ворсистый ковёр, диван, два кресла, низкий столик в центре, сервант с мутными стёклами, тумбы. На одной из них стоял старинный проигрыватель с пластинками: чёрный, массивный, будто из другого века. Тюль на окне был чем‑то похож на тот, что она повесила в квартире в Вильнюсе.

Да, здесь было не так уж и плохо. Лучше, чем на первый взгляд. Лучше, чем даже в доме Ивара. Там всё кричало о силе, о власти, и о контроле. Здесь же кричала тишина. Спокойная, усталая, но настоящая.

Она опустилась в кресло... обивка была чуть потёртой, но удобной, будто принимала её, а не отторгала. Ивар хмыкнул и сел на диван слева от неё: так, чтобы сильная правая рука могла при случае контролировать её. Не грубо, не демонстративно, а привычно, как человек, который всегда держит руку на пульсе.

Ове всё подмечал. Его взгляд скользил по ним, как лезвие по бумаге: ровно, точно, ничего не пропуская. Не садясь, спросил:

— Ну? Голодны?

Алина хотела было сказать «нет», просто из принципа чтобы не быть обязанной. Но живот предательски сжался, напомнив, что она почти ничего не ела со вчерашнего дня. Кроме утреннего кофе.

— Немного, — призналась она, опуская глаза. — Если это не в тягость.

Ове хмыкнул. Будто оценил честность.

— Не в тягость, — буркнул он. — У меня пирог с рыбой. Старый рецепт. Не шведский, не русский... мой собственный.

Он ушёл на кухню, оставив их одних. Тишина повисла в комнате. Будто дом ждал, что сейчас что‑то произойдёт.

Ивар задумчиво посмотрел на Алю, изучая её в новых декорациях.

— Он не такой страшный, — тихо сказал он.

— Как и ты, — процедила она не скрывая сарказма.

Он чуть улыбнулся:

— Да... как и я.

— Зачем ты привёз меня сюда?

Она искренне недоумевала.

Ивар ответил буднично, почти равнодушно:

— Сменить обстановку. У меня свободный день. Решил провести его с тобой.

Это прозвучало как издёвка... или как неуклюжая попытка выдать принуждение за заботу. Алина сжала челюсти и, выдохнув сквозь зубы, бросила:

— У меня, конечно же, спрашивать не надо.

Зыркнула на него исподлобья. Взгляд острый, как осколок стекла.

Ивар промолчал. Не оправдывался. Не злился. Просто выдержал этот взгляд, будто знал, что сейчас любое слово будет лишним.

Потом, чуть тише добавил:

— У Ове была когда‑то дочь. Думал, вы найдёте с ним общий язык.

Почему‑то эта фраза её зацепила. Больно, до самого нутра. Алина задержала взгляд на его глазах чуть дольше обычного, вглядываясь, пытаясь отыскать там правду.

— Была? — переспросила она. — Что с ней?

Ивар посмотрел в сторону. Туда, где из кухни доносился тихий звон посуды, проверяя, не возвращается ли Ове. Потом пояснил:

— Она болела. Что‑то врождённое. Умерла в девятнадцать. Сейчас она была бы твоей ровесницей.

Алина неосознанно задержала дыхание. Воздух вдруг стал тяжёлым, будто в нём плавали чужие, невысказанные горести.

Зачем он это делает? Зачем знакомит с этим Ове? Зачем рассказывает про умершую дочь?

Ивар же не дурак... он наверняка всё понимает. Должен понимать, что Алина обязательно воспользуется любой щелью, любой ниточкой, чтобы найти выход. Будет стучаться в каждую дверь, даже если ей разобьют пальцы.

Она отвела взгляд, утыкаясь глазами в сервант. Ему на вид было лет сто, стекло мутное, будто помнило слишком много чужих секретов.

Ивар что‑то просматривал в телефоне, водя пальцем по экрану.

Повисла тишина.

Через пару минут вернулся Ове.

Он поставил на стол тарелку, приборы и бутылку вина без лишних церемоний. Посмотрел на Ивара и буркнул:

— Себя сам обслужишь. Я ухаживаю только за девушками.

Ивар беззлобно усмехнулся.

Ове достал из серванта два бокала и, сев в свободное кресло, наклонился чуть вперёд и сказал Алине:

— Ешь. Это вкусно. И не смотри на него. А то этот цербер тебе аппетит испортит.

Алина удивлённо посмотрела на Ове. В его словах не было ни заискивания, ни фальшивой доброты... это звучал как хоть и грубоватая, но настоящая забота.

Может, этот старик и правда не так плох и страшен?

Она наклонилась к столику, взяла приборы. Металл приятно холодил пальцы. На Ивара не смотрела. Знала: старик прав. Один его взгляд мог испортить не то что аппетит — жизнь.

Принялась за еду. А Ивар в это время откупорил бутылку белого вина и, разлив по бокалам, пожелал ей приятного аппетита... спокойно, почти обыденно. Затем поднялся, чтобы сходить на маленькую, но уютную кухню «на разведку».

Там он нашёл тот самый пирог, аккуратно отрезал себе кусок, выложил его из формы на тарелку, взял вилку и отправился обратно. Вернулся, сел, и посмотрел на Алину, словно проверяя: «Ты ещё здесь? Ты не сбежала?»

Она подняла глаза, встречаясь с ним взглядом... на секунду, не дольше.

Ове поднял бокал и, чуть качнув его, глядя на свет, произнёс:

— За тех, кто ушёл. И за тех, кто остался.

Алина не знала, к кому из них относится этот тост. Но всё равно тихо кивнула, будто принимая его.

Пирог оказался неожиданно вкусным. Тесто рассыпчатое, а рыба нежная, с лёгкой кислинкой лимона и пряным оттенком трав. Алина сама не заметила, как съела увестстый кусок...

Она была слегка удивлена тем, что Ове так хорошо говорил по‑русски. Да, с акцентом: твёрдым, чуть шершавым, будто каждое слово приходилось обтёсывать, но слова давались ему легко. Он почти не задумывался, прежде чем что‑то выдать. Будто язык этот жил в нём где‑то глубоко, под слоями шведских привычек и северных ветров.

Он поинтересовался её возрастом, образованием, интересами... не из вежливости, а словно всерьёз хотел понять, что за человек перед ним. Потом совсем немного рассказал о себе: о своей собаке, о любимом хобби — рыбалке, о том, как часами может сидеть на берегу, слушая, как вода шепчет что‑то своё, непонятное людям. Но ни слова о семье. Не рассказывал о своей и не спрашивал о её семье. Это заставляло задуматься... Будто он заранее знал, что есть двери, которые лучше не трогать, чтобы не посыпалась вся стена.