Он не то чтобы опасался, что на заднем сиденье не сможет её контролировать... но если она будет ехать бок о бок с ним, ему будет спокойнее.

Алина едва заметно дёрнула ноздрями. Будто учуяла в его словах не заботу, а ловушку. Накинула на голову капюшон от толстовки и подошла к машине. Погода сегодня не радовала: накрапывал дождь, мелкий, въедливый, несмотря на лето. Это норма для Хельсинборга? Здесь такое холодное лето? Она не знала.

Ивар открыл для неё дверь и Алина скользнула на сиденье, стараясь не коснуться его руки, не встретиться с ним взглядом. Он сел за руль, посмотрел на неё: коротко, цепко. Потом ухмыльнулся, завёл двигатель и плавно тронулся с места.

Ворота медленно открылись, нехотя выпуская их наружу.

Она нервничала. Стискивая пальцы, смотрела перед собой, не моргая. Изучала местность, жадно подмечала каждую деталь: поворот, дорожный знак, магазин, заправку — всё, за что можно было зацепиться, чтобы потом, если придётся, вспомнить дорогу. Запоминала, как запоминают пароль от запертой двери.

Ивар ничего не говорил. Она тоже. Ехали в тишине... густой, плотной, будто между ними натянули невидимую струну, которая звенела от напряжения. Даже музыка не разбавляла это молчание. Ивар не включал радио. Казалось, он боялся, что любой посторонний звук заглушит что‑то важное.

Прошло не меньше часа, прежде чем они съехали с главной дороги, заворачивая на просёлочную. Асфальт сменился гравием и машина затряслась, подпрыгивая на кочках. Проехали негустой пролесок... деревья стояли редко, будто стеснялись друг друга. Свернули ещё пару раз, и наконец перед ними, на небольшой возвышенности, показался дом.

Неприметный, на вид деревенский. Он был окружён деревянным забором, больше похожим на плетень: неровный, местами покосившийся, будто его ставили наспех. Всё вокруг дома было засеяно густой, сочной и неправдоподобно зелёной травой. Свежий зелёный ковёр, как на картинке из туристического буклета. Только эта картинка не обещала покоя.

Ивар остановил автомобиль возле забора и заглушил двигатель. Мотор чихнул и затих окончательно. Тишина обрушилась на салон. Он перевёл взгляд на Алину и произнёс:

— Приехали.

Её руки сами собой схватились за ремень безопасности. Пальцы вцепились в пластиковую застёжку, будто она могла стать щитом. Как бы красиво тут ни было, это не было залогом безопасности. Уж она‑то это понимала как никто другой.

Аля медленно отстегнула ремень... движение вышло неловким и дёрганым. Пальцы не слушались. Она посмотрела на дом, потом на Ивара, будто ждала, что он сейчас рассмеётся и скажет: «Ну что? Испугалась?».

— Выходи, — сказал он спокойно.

Она приоткрыла дверь. Холодный воздух ворвался внутрь, смешивая запах кожи салона с запахом мокрой травы и сырой земли. Алина вышла и встала возле машины, не опуская капюшона. Дождь усилился. Капли падали на плечи, впитывались в ткань, но она не замечала.

Ивар обошёл машину, остановливаясь рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие.

Честно говоря, Швед просто хотел немного развеяться. И «выгулять» Алину. Это слово ему самому не нравилось, царапало где‑то внутри, будто он обращался с ней как с непокорной кошкой, которую надо вытащить из угла. Но другого слова не находилось.

Он хотел, чтобы и она слегка развеялась, сменила обстановку. Пусть ненадолго, пусть сквозь стиснутые зубы, но чтобы перестала каждую секунду ждать удара. И это место подходило: глушь, природа, тишина... и даже новые лица. Ове.

Он хоть и старик, но человек интересный, с опытом, с житейской мудростью, которая не из книг, а из переломанных костей и пролитой крови. В прошлом Ове был таким же, как Ивар сейчас. Когда‑то он был его щитом, его учителем, если можно так выразиться — тем, кто показывал, где ставить ногу, чтобы не провалиться в трясину, и как держать спину, когда все вокруг хаос. Теперь Ове отошёл от дел, поседел, и решил, что спокойная старость — это то, что ему нужно. Пусть даже эта старость пахла мокрой шерстью, сеном, дымом из печки и рыбой.

Ивар кивнул на дом:

— Красиво, да?

Алина коротко и с горечью хмыкнула:

— Ты привёз меня сюда, чтобы я оценила это?

Он усмехнулся. Её дерзость и несгибаемость его очаровывали... странно, непривычно, будто он смотрел на огонь, который не мог потушить, и вместо злости чувствовал уважение.

— Пошли, — сказал он. — Познакомлю тебя кое с кем. Глядишь, споётесь…

Она с подозрением посмотрела на него. Прищурилась, пытаясь разглядеть в его словах подвох. Несмело, но пошла за ним.

Ивар скрипнул низкой дверцей на крючке, перекидывая руку, отомкнул и пригласил Алину зайти первой:

— Давай.

Зашёл следом и закрыл за собой калитку. Придержал Алину, перехватывая за запястье: не сильно, но твёрдо. Она остановилась и оглянулась.

Ивар прижал палец к губам, призывая к тишине. Потом выкрикнул:

— Ове!

Ответом была всё та же тишина. Только дождь шуршал по траве, и где‑то далеко каркала ворона.

Он снова крикнул:

— Ове! — После чуть тише добавил: — Старый чёрт! Ты там живой?

Через секунду послышался лай — резкий, звонкий.

Алина тут же напряглась. Вся подобралась, и Ивар, почувствовав это, притянул её к себе:

— Не бойся.

Но Алине это не помогло. Инстинктивно она придвинулась к нему, и её пальцы сомкнулись на его локте... крепко. Она не обратила на это внимания, но он заметил. Покосился на её руку, что держалась за него, и чуть улыбнулся.

Лай стал громче, ближе. Ивар тихо рассмеялся, когда из‑за дома выскочила собака. Это была колли с лоснящейся, блестящей шерстью, будто её только что расчесали. Она бежала им навстречу, подпрыгивала, виляла хвостом так, что казалось, сейчас перевернётся.

Ивар задвинул Алину за спину. Машинально, не думая. Собака подбежала вплотную и замерла, принюхиваясь к руке Ивара. А когда распознала знакомый запах, взвизгнула и прыгнула ему на грудь.

Ивар рассмеялся уже в голос:

— Бэлли! Ах ты шельма! Сколько тебе лет, старушка? А ты всё ещё носишься, как щенок!

Бэлли крутилась вокруг него, тыкалась мокрым носом в ладони и скулила от радости. Ивар наклонился и потрепал её по загривку. Потом снова выпрямился и покосился на Алину:

— Ну? Видишь? Никакой угрозы. Просто старая, но добрая душа.

Алина всё ещё стояла чуть позади, плечи напряжены, взгляд настороженный. Но пальцы уже не так крепко впивались в его локоть. Она медленно опустила руку, но не отошла.

Из дома наконец показалась невысокая фигура, в старом дождевике и резиновых сапогах. Ове вышел на крыльцо и прищурился, вглядываясь сквозь дождь.

— Ивар? — голос у него был хриплый, будто он давно не разговаривал ни с кем, кроме Бэлли. — Ты что ли?

— Я, — крикнул Ивар.

Им навстречу вышел старик: седовласый, но с ровной осанкой, уверенной походкой и взглядом, который Алина, кажется, смогла бы распознать из тысячи: взгляд хищника. Пристальный, твёрдый, прямой... такой, что мог пригвоздить к месту, не давая даже помыслить о лжи. Такой же, как у Ивара и всех ему подобных.

Неужели у отца был такой же взгляд?

Почему она не замечала? Или просто на неё он смотрел иначе? Мягче, добрее, без этой стальной кромки?

Ивар приблизился к старику, и они крепко обнялись. Не по-родственному, а по‑мужски: крепко, коротко, будто проверяя, что оба всё ещё здесь, всё ещё на ногах. Отец? Нет. Алина знала, что родителей Ивара давно нет в живых.

Она услышала чужую речь. Они переговаривались на другом языке. Шведский? Слова звучали отрывисто, с жёсткими согласными, и от этого ей стало ещё неуютнее. Чужая речь, чужие интонации... будто она шагнула не в дом, а в другую реальность.

Алина всем телом ощущала неловкость, скованность. Словно её кожу стягивали тугими ремнями. Хотелось исчезнуть. Раствориться в дожде, в мокрой траве, в этом сером небе. И ей больше не нравилось это место, несмотря на всю его красоту. Это была глушь. Уединённая, отрезанная от мира. Идеальная клетка.