Затем потянулся к её рубашке. Делал это мучительно медленно. Намеренно растягивая пытку. Каждое движение пальца было выверенным, хирургически точным. Расстегивал одну пуговицу за другой, спускаясь все ниже, приоткрывая округлые полушария, обрамленные бюстгальтером, и подрагивающий живот.

Ивар, который поначалу двигался с какой-то пугающей, звериной осторожностью, вдруг осознал — всё. Край. Дальше только пропасть. Он хотел её до слепящей дрожи в пальцах, до темноты перед глазами, до полного, кромешного безумия.

Алина замерла. Выключилось всё: мысли, паника, даже попытка просчитать следующий шаг. Внутри неё билась глухая, густая пустота. Тело мелко вибрировало, словно высоковольтный кабель под напряжением, но разум отказывался классифицировать эту вибрацию. Она не понимала природу этой внутренней дрожи. Страх? Да, густой, парализующий, отдающий медной кровью во рту. Ненависть? Черная, горячая, требующая вцепиться ему зубами в кадык. Или… это были предательские, больные отголоски желания, которые скручивало низ живота горячим спазмом от одного запаха его кожи?

Швед потянулся к её джинсам. Щёлкнул пуговицей и резким нетерпеливый движением стащил их по бёдрам, прихватывая трусики. Аля замельтешила, попыталась помешать, оттолкнуть его, перевернуться, чтобы сбежать, но он перехватил её шею, почти нежно сжимая пальцы... наклоняясь, горячим дыханием обжигая её лицо.

— Чёрт, Навроцкая! — Севшим голосом. — Ты же знаешь, что будет хуже. Смирись...

Её подбородок задрожал и он ослабил хватку на тонкой шее. Сменил гнев на милость, большим пальцем обрисовывая контур её губ, затем осторожно целуя, кончиком языка пробираясь внутрь. Толкнулся в неё, чувствуя как её потряхивает. Ещё раз. Снова.

Потянулся к своим джинсам, выдёргивая пуговицу из прорези. Отстранился, чтобы избавить себя от штанов. Всего лишь несколько секунд, показавшиеся вечностью. Навалился снова, закидывая её ноги себе на спину, прижимаясь пахом и стискивая зубы.

Желание скрутило его жгутом, перехватило горло так, что он едва мог выдохнуть. Это было чистое, первобытное безумие... глухая красная пелена перед глазами, в которой не осталось ничего человеческого. Какая к чёрту осторожность.?..

— Смотри на меня, — прохрипел он, хотя собственный голос казался чужим, сорванным до мяса. — Не смей закрывать глаза.

В зрачках Алины плескалась паника, но где-то на самом дне этой невероятной радужки тлело такое же больное, ответное пламя. Она его ненавидит. До белых костяшек, до желания вырвать ему глаза... Но тело предавало её, отзываясь мелкой дрожью на каждое движение воздуха между ними. Эта двойственность сводила его с ума сильнее любого афродизиака. Её сопротивление питало его одержимость лучше любой покорности.

Ивар снова качнул бёдрами, намеренно прижимаясь к ней каменной, болезненной тяжестью. Позволяя ей почувствовать весь масштаб помешательства. Склонился. Его губы мазнули по её губам — жестоко, жадно, не целуя, а скорее пробуя на вкус, оставляя саднящий ожог. Зубы прихватили нижнюю губу, оттягивая её вниз, пока Алина не шикнула, ногтями впиваясь в его плечи. Дёрнулась, снова выгнулась...

Больно...

Плевать.

Ему было плевать. Абсолютно, оглушительно плевать. Сейчас существовала только она, распятая под ним, и зияющая пустота внутри него самого, которую могла заполнить только её полная капитуляция.

Отстранился. Выдохнул. Опустил руку, проводя кончиками пальцев по складкам, прячущим самое сокровенное. Смотрел ей в глаза, не отпуская. Секунда, превратившаяся в бесконечность. Толчок.

Стон. Протяжный и надсадный.

Капитуляция. Но... её ли?

Её вырвал из сна глухой, тяжёлый удар. Что-то с грохнуло в глубине квартиры. Алина вздрогнула и села, опираясь на руку. Пару секунд просто пялилась в темноту, пытаясь сообразить, где находится.

Ивара не было.

То место рядом, где он засыпал, обдавая её жаром крепкого мужского тела, теперь пустовало. Холодно.

Она замерла, задерживая дыхание. Сердце пропустило удар, а потом ухнуло куда-то вниз, сжавшись от колючего, липкого страха. Тревога сковала тело ледяными тисками.

Что за дерьмо творится?

Из коридора донеслось неясное шуршание. Тихий шелест, приглушённый голос.

Алина медленно откинула простынь. Прохладный воздух тут же пробрал кожу мурашками. Она опустила босые ноги на пол и осторожно встала. Крадучись, почти бесшумно добралась до двери и приоткрыла ровно на пару сантиметров.

— Шум не поднимайте, — раздался из прихожей низкий, чуть хрипловатый голос Шведа. — Не мне вам объяснять… Руслану спасибо. Я наберу завтра. Хорошо, на связи.

И снова тишина. Густая, давящая темнота.

Алина стояла, вцепившись побелевшими пальцами в латунную дверную ручку. Мысли метались испуганными птицами. Вернуться? Забиться обратно под одеяло, притвориться спящей и сделать вид, что ничего не слышала? Или всё-таки выйти и спросить прямо: какого чёрта происходит? Но какой смысл спрашивать? Она прекрасно знала ответ. Он вообще никогда ей ничего не рассказывал. Никогда. Ни-че-го. Просто ставил перед фактом своим молчанием, своей вечной недосказанностью. И это убивало похлеще любой пули. Медленно, но верно выжигало нутро.

В проёме гостиной шевельнулась плотная мужская тень. Ивар стоял спиной к ней, освещённый лишь тусклым светом из кухонной зоны, что плавно переходила в гостиную. На нём были только свободные домашние штаны, низко сидящие на бёдрах. Даже в этом тусклом свете была видна напряжённая линия его шеи.

Алина не шевелилась, разглядывая его сквозь густой полумрак квартиры — этого холодного бетонного улья на четвёртом этаже с большими окнами почти во всю стену, за которыми сейчас зияла бездонная ночь. Лишь со стороны кухни тянулась узкая, желтоватя полоса дежурного света, обрамляя его высокую фигуру тёплым контуром.

И вот что было по-настоящему жутко: когда до неё дошло, что грохот устроил именно Ивар, а не какой-нибудь залётный палач, под рёбра ударило дикое, тошнотворное облегчение. Это совершенно не укладывалось в голове... выворачивало наизнанку. Этот человек вызывал у неё первобытный ужас, она ненавидела его до чёрных пятен перед глазами, но в ЭТОМ мире она чувствовала себя в безопасности с ним больше, чем с кем-либо другим. Как мышь в пасти у сытого кота. Эта мысль пугала до липкого пота.

— Долго там прятаться будешь? — его голос снова разрезал тишину. Ровный, лишённый всяких интонаций. Почти пустой.

Аля приоткрыла рот от удивления, чувствуя, как леденеют пальцы. Где она просчиталась? Она ведь стояла за дверью абсолютно бесшумно. Или он просто чуял её кожей, как хищник чует страх жертвы?

Она толкнула дверь до конца, заставляя себя выпрямиться и шагнуть в полосу света, показываясь целиком.

Только тогда Ивар обернулся. Его сканирующий взгляд прошёлся по ней снизу вверх — от голых щиколоток, по тонкой ткани огромной футболки с его полки, к лицу. И остановился прямо на глазах. Зрачки расширились, поглотив почти всю радужку. Уголок его губ едва заметно дрогнул, пополз вверх в кривой и неживой ухмылке.

— Я разбил чашку, — бросил он буднично. — Прости.

Алина моргнула. Воздух застрял в лёгких.

Прости? Серьёзно? Он сказал «прости»? Из-за того, что разбудил её?..

От этого простого слова, стало ещё тревожнее. Будто земля ненадолго ушла из-под ног, обнажая бездну.

С чего вдруг все эти перемены?

Она сглотнула колючий ком в горле. Во рту пересохло до скрипа.

— Что-то случилось? — выдавила Алина.

Как только эти слова слетели с языка, в правом виске запульсировала тупая, нарастающая боль. Словно кто-то медленно вворачивал ржавый гвоздь прямо в череп. Алина поморщилась, и пальцами машинально сдавила левый висок, щурясь от накатившей дурноты.

— Всё хорошо, — отрезал Ивар. Его шолос звучал глухо, будто шёл прямо из-под земли. — Дела.

Он повернулся обратно и пошёл к кухонной зоне. Послышался тихий, скрежещущий звон стекла. Видимо, сметал осколки в совок. Звук царапал слух.