Алина сделала несколько шагов, чтобы вновь видеть его.

— Мы можем поговорить? — вырвалось у неё внезапно.

Эта мысль пришла сама собой, жалкая и отчаянная. Безумие. Какое, к чёрту, «поговорить»?! Но надежда разговорить эту гранитную стену всё равно не умирала. Глупая, слепая бабья вера, которая может стоить жизни.

Швед замер с совком в руке. Медленно развернулся и внимательно посмотрел на неё исподлобья, склонив голову набок под неестественным углом.

— Что-то случилось? — спросил он ровно. Её же словами. Зеркально. Холодно.

От этого ледяного эха Алину передёрнуло. Она провела языком по мгновенно пересохшим губам с привкусом металла, и сделала ещё несколько шагов вперёд, опускаясь на широкий подлокотник дивана в гостиной. Мурашки тут же побежали по обнажённым рукам и она слегка потёрла плечи, пытаясь согнать гусиную кожу. Но это не помогало.

Заглянула ему в лицо. В этом неживом свете оно казалось чересчур зловещим, нечеловеческим. Резкие тени залегли в носогубных складках, делая старый рваный шрам над левой бровью почти чёрным провалом.

— Я просто хочу, чтобы ты со мной поговорил, — сказала она тихо, но собственный голос показался ей чужим визгом в вакууме. — Это же не сложно?..

Ивар долго молчал. Смотрел на неё этим своим тяжёлым взглядом, от которого мог бы расплавиться асфальт и треснуть стекло.

Ивар на её просьбу просто кивнул. Молча. Ни да, ни нет... лишь скупой механический жест, от которого по спине пополз холодок.

Аля наблюдала за его плавными, выверенными до миллиметра движениями хищника. Он откинулся и открыл верхний шкаф на кухне, доставая оттуда небольшой белый короб. Покопошился в нём, шурша чем-то невидимым и сухим. Потом вытащил что-то. Алина услышала характерный звук лопающейся фольги — так звучит блистер, из которого выдавливают таблетки. Сухой треск рвущейся плёнки прозвучал в оглушающей тишине квартиры слишком громко. Затем налил в стакан воды из графина, звякнув горлышком о край, и повернулся к ней всем корпусом.

Подошёл вплотную, потягивая раскрытую ладонь со словами:

— Выпей. Это обезболивающее. Головную боль терпеть вредно.

Навроцкая с подозрением посмотрела на маленькую белую таблетку, лежащую на его широкой ладони.

— Я не люблю колёса, — тихо сказала она, глядя то на него, то на лекарство. Её голос снова предательски дрогнул.

Ивар даже не нахмурился. Просто смотрел на неё сверху вниз этим своим тяжёлым, давящим взглядом.

— Не дури, Алина, — ровно произнёс он. — Выпей, если хочешь поговорить. Хуже не станет. Обещаю.

Последнее слово повисло в воздухе дешёвым векселем. Она несколько мгновений колебалась, чувствуя, как сводит судорогой пальцы левой руки. Но всё же тело сдалось. Оно хотело избавиться от пульсирующего гвоздя в виске. Наконец она медленно протянула руку и забрала гладкий кружок, тут же запивая его ледяной водой. Зубы клацнули о стекло.

Ивар удовлетворенно кивнул и отошёл, ставя пустой стакан на столешницу с глухим стуком, который эхом отразился от стен.

— Есть хочешь? — спросил он буднично, открывая холодильник.

— Нет, — ответила она, жмурясь.

— А я хочу, — отрезал он. Достал из холодильника одну из вчерашних коробок.

Взял вилку и подошёл к Алине. Обошёл диван сзади и сел рядом, но не вплотную, оставив между ними приличное расстояние. Похлопал жёсткой ладонью по месту справа от себя.

— Садись.

Слово ударило плетью. Она сглотнула вязкую слюну и медленно сползла с мягкого тканевого подлокотника, на котором сидела, напряжённая как струна, и опустилась рядом. Чуть сдвинулась, инстинктивно увеличивая дистанцию. Её колени оказались прижаты к груди, плечи ссутулились. Теперь их разделяло сантиметров сорок пустоты, которые казались пропастью.

Ивар откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу. Взял вилку и начал методично, без малейшего удовольствия жевать остывший стейк прямо из картонного бокса. Вилка скрежетала по картону с омерзительным звуком. Тяжёлый запах жареного мяса, чеснока и розмарина заполнил гостиную. Он жевал долго, демонстративно медленно, давая ей время подавиться собственной смелостью.

Затем подцепил на зубцы приличный кусок говядины и молча протянул вилку Алине.

Она покачала головой.

На самом деле она бы съела... желудок сводило от голода после пропущенного ужина, но она терпеть не могла холодную еду. Застывший жир комом вставал в горле. И дело было даже не в еде. Дело было в том, что он кормил её с рук, как ручную зверушку, проверяя границы дозволенного.

Швед опустил вилку обратно в коробку, прожевал остатки и спросил:

— О чём ты хотела поговорить?

Алина не сразу, но ответила. Слова давались тяжело, продираясь сквозь спазм в пересохшем горле.

— Я хочу знать хоть что-то. Но... ты держишь меня в полном неведении. Это словно... в кромешной темноте. Мне приходится двигаться на ощупь. Или не двигаться вообще.

Он перевёл на неё взгляд.

— Так не двигайся, — произнёс ровно. — Так будет лучше.

Это прозвучало как откровенная насмешка. Как щелчок хлыста над ухом. Алина сжала челюсти до боли в скулах, чтобы не выдать себя лишним движением, хотя понимала: он заметит. Этот сукин сын замечает абсолютно всё.

Ивар шумно выдохнул через нос. От него пахнуло мятой и табаком.

— Это для твоей безопасности, Алина, — глухо обронил он. — Я не шучу.

— Вот поэтому я и хочу, чтобы ты объяснил мне хоть что-то! — её голос сорвался на сип, но тут же набрал силу, выплескивая запас застарелой паники. — Что или кто мне угрожает, Ивар? Ведь кроме тебя самого мне никто на ум не приходит!

Наступившая тишина стучала по барабанным перепонкам. Швед положил вилку в коробку, и поставил ту на низкий журнальный столик. Бокс проскользил по столешнице с тихим шелестом. Снова посмотрел на Алину, прищурившись. Пробормотал что-то неразборчивое, похожее на ругательство, и резко подался вперёд.

Его руки обхватили её бёдра сквозь тонкую ткань хлопковой футболки — горячие, тяжёлые, властные. Одним рывком он придвинул её к себе вплотную, лишая воздуха и пространства. Вытянул свои длинные ноги, затаскивая её на себя и укладывая вдоль собственного тела, устраиваясь поудобней. Навроцкая инстинктивно дёрнулась, пытаясь упереться ладонями ему в грудь, оттолкнуться, но Ивар настойчиво удерживал её стальной хваткой.

— Полежи так, — произнёс он ей куда-то в макушку. — Пожалуйста.

С нажимом. Слово «пожалуйста» звучало так, словно ему физически больно было его выговаривать, словно оно царапало связки. Приказ, замаскированный под просьбу калёным железом.

Она застыла, перестав дышать. Мышцы едва не свело судорогой от напряжения. Ивар положил широкую ладонь на её затылок, мягко, но неотвратимо укладывая голову себе на грудь, прямо туда, где под рёбрами размеренно и мощно билось сердце. Тук-тук. Тук-тук. Ударов пятьдесят в минуту, не больше. Механизм, а не орган.

Потом вздохнул. Теплый воздух шевельнул её волосы.

— Что конкретно ты хочешь знать?

Она притихла, вслушиваясь в этот мерный, убаюкивающий ритм. Под его рукой тело начало предательски расслабляться, мышцы плавились, а голова становилась ватной, забывая о боли. Либо же это таблетка работала слишком хорошо, вымывая тревогу вместе с остатками воли.

— Почему я не могу вернуться домой? — тихо прошептала она в его ключицу. — И начать жить спокойно?... Ни о чём не беспокоясь...

Ивар замер. Его грудная клетка перестала подниматься. На несколько бесконечных секунд он превратился в мраморную статую. Затем рука на её голове чуть дрогнула, пальцы едва заметно впились в кожу.

— Потому что тебя там ждут, — ровно закончил Ивар.

Его вторая рука осторожно перебирала её волосы, зарываясь пальцами в густые пряди, пропуская тяжёлые локоны сквозь фаланги и массируя кожу головы. Ритмично. Механически. Как ни странно, это было приятно. В какой-то мере успокаивало. Их обоих. Монотонное движение убаюкивало нервную систему, гасило панику на подступах к горлу. Алина прикрыла глаза, проваливаясь в эту странную, вязкую негу посреди ледяного кошмара.