А она не смогла.

Не получилось. Не вышло. Выжимала газ до пола, а он всё равно был рядом. Держал дистанцию. Не отставая, шёл за ней, как тень. Как приговор.

В глазах защипало.

И что теперь? Она снова на привязи?..

Ивар вошёл в больницу через стеклянные двери. Шаг быстрый, жёсткий, как будто пол был виноват.

У стойки дежурила другая медсестра: молодая, рыжая, с веснушками на переносице. Она подняла на него глаза — настороженно, как поднимают на людей, которые входят слишком быстро. Швед положил руку на стойку.

— Навроцкая. Алина. Я оставлял номер. — Произнёс с нажимом.

Рыжая медсестра посмотрела на него, потом на компьютер, потом снова на него. Ответила:

— Да. Я знаю. Нам передали.

— Ну?

— Она приходила в себя. Ненадолго. Минут двадцать, может, чуть больше. Врач осмотрел её, проверил реакции. Сейчас — снова спит. Это нормально после такого...

— Где врач?

— Он на смене. Я могу...

— Позовите.

Медсестра замялась. Не потому что не хотела, а потому что в её взгляде мелькнуло что-то вроде «пожалуйста, не кричите». Но Ивар не кричал. Однако... он заставил себя выдохнуть. Сказал тише:

— Пожалуйста.

Она кивнула, сняла трубку внутреннего телефона, что-то быстро и тихо сказала, и повесила трубку.

— Он подойдёт через несколько минут.

Минуты тянулись. Швед стоял у стойки и стоять не мог. Ходил... три шага туда, три обратно, как он делал этой несколькими часами ранее.

Врач появился через пять минут. Тот самый, в синем халате, с тёмными кругами под глазами, который ночью сказал «она жива». Он подошёл спокойно, профессионально, с той ровной деловитостью, которая либо успокаивает, либо бесит: в зависимости от того, в каком состоянии тебя застала.

— Да? — спросил он, глядя на Ивара.

— Она приходила в себя. Мне сказали.

— Верно. Сознание возвращалось кратковременно. Мы проверили рефлексы, реакцию зрачков. Она отвечала на простые вопросы — на родном языке, это нормально. Затем снова уснула. Это естественный процесс, организму нужно...

— Я хочу зайти к ней.

Врач чуть наклонил голову. На миллиметр, едва заметно.

— Сейчас — нет. Она в реанимации. Посещения ограничены. Состояние стабилизировано, но мы не можем...

— Вы меня не слышите? — Ивар шагнул ближе. Не к стойке — к нему. К врачу. Лицо к лицу. — Я хочу зайти.

Врач не отступил. Но спина его напряглась... Ивар вар видел, как под синим халатом проступили жёсткие, прямые линии плеч. Профессионал, привыкший к трудным разговорам. Но не к этому тону.

— Я понимаю ваше беспокойство. Но реанимация — это не палата. Там стерильные условия, там идёт наблюдение. Мы не пускаем посетителей без веских оснований. Когда она будет переведена в обычную палату...

— На каком языке мне повторить, доктор? — прищурившись, Ивар подался вперёд.

— Мы обеспечиваем медицинский контроль...

— Вы обеспечиваете контроль. Я это знаю.

Врач смотрел на него долго и оценивающе. Тот взгляд, которым врачи меряют не пациента, а родственника: опасен? Не опасен? Адекватен? На грани?

— Сэр, я понимаю. Правда. Но правила...

— Правила, — повторил Ивар. Тихо. Почти ласково. И от этого тихого, ласкового тона стало хуже... потому что в нём не было просьбы. Было предупреждение.

Он шагнул ещё ближе. Врач упёрся спиной в стену.

— Послушайте, — Ивар говорил тихо, чётко проговаривая каждое слово. — Я не прошу много. Я прошу войти. Постоять. Молча. Я не трону оборудование, не нарушу ваш режим, не буду мешать. Это не так много.

— Я не могу...

— Можете, — Ивар не повысил голоса. Не стал. Просто сказал. И в этом «можете» было всё: и уверенность, и давление, и обещание. Не угроза... нет. Хуже: обещание. — Вы можете, и вы это знаете. Один человек, один халат, одна маска. Пять минут. Десять. Это в ваших правилах. Я читал, на стене, у входа. «В особых случаях — по решению лечащего врача». Вы — лечащий врач. Решение — ваше.

Врач молчал. Смотрел на него. В его глазах шла работа: быстрая и профессиональная: риск, последствия, протокол. Ивар видел это. Ждал. Не давил больше. Сказанного было достаточно. Он всегда так делал: одно движение, одно слово, один шаг... и ждёшь. Не просишь. Не умоляешь. Просто ждёшь, пока человек сам примет решение, которое тебе нужно.

И это всегда работало.

Всегда.

Врач выдохнул. Коротко.

— Хорошо, — сказал он. — Но... халат, маска, вымыть руки. И не больше пятнадцати минут. Если она проснётся — не давите на неё. Если будет ухудшение — вы выйдете немедленно. Без вопросов.

— Без вопросов.

Доктор кивнул, повернулся, пошёл по коридору. Ивар пошёл за ним.

Его отвели в маленькую комнату. Дали белый, больничный, пахнущий стиральным порошком халат. Маску на резинке. Велели вымыть руки. С мылом, до локтей, долго, под горячей водой.

Ивар всё сделал. Молча. Аккуратно. С рукой было сложнее, но он справился. Не мог иначе. Ввбора не было.

Он натянул маску и посмотрел на себя в зеркало. На него смотрел человек, которого он почти не узнавал. Серые глаза, впалые щёки, тени под глазами. Халат слишком большой, висит мешком. Маска закрывает пол-лица.

Кто ты, мать твою?!

Отвернулся от зеркала и пошёл за врачом. Шёл по коридору реанимации: белому, тихому, с гулом аппаратуры и запахом антисептика. Мимо закрытых дверей, мимо тёмных окошек, мимо медсестры, которая стояла у поста и смотрела на него.

Врач остановился у одной из дверей и, надавив на ручку, кивнул:

— Пятнадцать минут.

Алина пришла в себя снова... не рывком, не с криком, а словно из глубокой воды: медленно, с усилием, каждое движение стоило ей лишней капли сил. Веки дрогнули, приоткрылись, и первое, что она увидела, был мужской силуэт напротив окна. Высокий, прямой, с плечами, будто выточенными из камня. Расплывчатый... зрение не слушалось, картинка плыла, дробилась на полосы. Но она узнала его. Мгновенно.

По той самой жёсткой стойке, когда человек держит мир на вытянутых руках и не даёт ему рухнуть. По знакомому до боли телосложению, до каждого миллиметра. По запаху: его духи пробивались сквозь больничный запах спирта и хлорки, как дым сквозь туман; и даже по ауре... да, она бы посмеялась над этим словом раньше, но сейчас оно единственное подходило: от него исходило это плотное, тяжёлое поле, в котором нельзя было дышать спокойно.

Её пульс участился. Резко, скачком. Датчик на мониторе уловил это мгновенно: писк стал чаще, настойчивее, как тревожный звонок, который никто не хочет слышать. Этот звук выдал её. Выдал страх.

Ивар развернулся. Медленно, будто знал что увидит, и боялся этого знания. Его взгляд застыл на её глазах... широко распахнутых, полных ужаса, тёмных, как провалы. И внутри всё перевернулось. Не от вины или жалости, а от того, как этот ужас ударил по нему. Как удар в солнечное сплетение, когда не можешь вдохнуть.

Смотрел на неё...

Алина лежала на спине, бледная, неподвижная. Ключица в гипсе, рука прибинтована к телу. Лицо в мелких ссадинах, тех самых, от осколков, частых, как россыпь. Тёмные волосы были спутаны, разметались по подушке. Капельница в правой руке, тонкая игла, прозрачная трубка.

Он шагнул к ней. Один широкий шаг, почти рывок. И она застонала. Не от боли... или не только от боли. А скорее от беспомощности. Язык был тяжёлым, неповоротливым, будто чужим, и Алина смогла издать только этот жалкий звук, похожий на скулёж... короткий, тихий, стыдный.

Он замер. Снова смотрел: на неё, на экран, где зелёная линия бежала всё быстрее, и снова на неё. Сглотнул ком, который встал поперёк горла, как кусок льда.

— Всё хорошо. Слышишь? Не бойся. — Слова выходили с трудом. Он едва не давился ими, потому что не привык их произносить. Даже не помнил, когда в последний раз пытался кого-то успокоить, и было ли вообще такое в его жизни.