Замерла. Всё тело разом. Как выключили.

Пальцы сжались на папках так, что бумага хрустнула.

А ведь она была так близка. Так близко. Дорога, пара десятков метров, может, меньше. Дверь участка... вон она, стеклянная, светлая. Нужно было сразу выскочить, бежать, влететь внутрь и бить во все колокола! Кричать, пока не сбежится народ. Сразу. Первой секунде.

Но она не сделала этого... Сидела. Думала. Колебалась. Позволила сомнениям взять верх. А сомнения вцепились в неё, как питбуль — намертво. И вот теперь стук. Его стук. Дверь машины закрыта изнутри, но что толку?..

Она услышала голос, приглушённый стеклом, разделяющим их. Двухслойным барьером, за которым он оставался неуязвимым, а она — запертой.

— Выходи, Алина.

Она стиснула зубы. До боли. До рези в глазах, до свиста в ушах. Замотала головой... часто, лихорадочно... Отказываясь верить, что была так близка к свободе. Протяни руку, и вот она, дверь, свет, люди... и снова потерпела крах. Снова. Опять. В который раз.

Ивар ударил её о землю парой щелчков по окну. Коротких. Небрежных. Как щёлкают по клетке. Как цыкают языком об зубы. И Аля почувствовала, как что-то внутри обрывается... тонкая, последняя нить, на которой она ещё держалась.

Швед наклонился к стеклу, и теперь она видела его лицо. Близко. Так близко, что различала поры на коже, тени под глазами, ту тонкую линию шрама. Серые глаза, как два осколка битого стекла.

Он слегка прищурился. Раздражаясь. Не злостью... нет, именно раздражением, как раздражаются, когда вещь ведёт себя не по инструкции.

— Выходи. Не устраивай спектакль. Слышишь меня?

Она смотрела ему в глаза. Прямо. В эту пустоту. И чувствовала спазм в глотке... тугой, давящий, как рука на горле.

Нет. Она не станет. Не доставит ему такого удовольствия.

Не сводя с него глаз ни на секунду, ни на вздох, Алина отложила документы на пассажирское сиденье. Медленно. Чуть медленнее, чем нужно. И нащупала ключ. Пальцы дрогнули, но повернули его.

Двигатель ожил. Ровно. Послушно. И она видела, как его глаза превратились в тонкие щёлки. Как сжались челюсти, и проступили желваки... заходили ходуном. Как едва заметно расширились ноздри.

Ивар понял.

Он сказал что-то. Она не слышала сквозь стекло, но прочитала по губам. Читала безошибочно, потому что знала эти губы... знала, как они складываются в слова, знала каждую линию.

«Даже не думай, Навроцкая...»

И перед тем как выжать педаль газа в пол, перед тем, как всё рвануло, как задние колёса вцепились в асфальт, она произнесла — губами, шёпотом, беззвучно, чтобы он прочитал, как она только что читала его:

— Я лучше сдохну.

И выжала газ.

Машина рванула с места рывком, визгом, ударом в спинку сиденья. Его рука дёрнулась к ручке двери... или ей показалось... не разобрать. Алина не смотрела. Она уже не смотрела. Руки на руле, глаза на дороге, а сердце билось в глотке.

Участок остался позади. Синий щит, белые буквы, стеклянная дверь — всё мелькнуло и пропало в зеркале, как видение. Свобода была там, за той дверью. Она не дошла до неё пары десятков метров.

Теперь снова бежать. Снова дорога. И сзади — где-то, обязательно где-то — он. Уже садится в машину. Уже заводит. Уже едет.

Алина вцепилась в руль и спиной вжалась в сиденье.

Думай. Думай, Алина. Не паникуй. Думай.

Куда?

Город кончился внезапно. Последние дома, последняя заправка, бензоколонка под белым навесом, и дальше — трасса. Прямая, плоская, чёрная. Шведское шоссе, аккуратное, ухоженное, с белой разметкой и редкими отбойниками. Алина втопила педаль в пол, и машина рванула... послушно, ровно, как будто была с ней заодно. Спидометр перевалил за сто двадцать. За сто тридцать. За сто сорок. Все существующие правила остались где-то позади, вместе с городом, вместе с полицией, вместе с той стеклянной дверью, до которой она не дошла.

Километры ложились под колёса один за другим, и она не знала, куда едет. Ей было всё равно. Лишь бы подальше.

Машин стало меньше. В черте города они были повсюду — плотные, медленные, мешающие, а теперь трасса опустела, и Алина заметила это не сразу. Сначала — краем глаза, подсознанием. Потом бросила взгляд в зеркало заднего вида. И увидела.

Хвост.

Одна машина. Метров сто позади. Может, сто пятьдесят. Держала дистанцию ровно, не приближаясь, но и не отставая. Тёмный внедорожник, почти такой же, как под ней. Она узнала бы его из тысячи. Узнала по цвету, по посадке, по тому, как он шёл... ровно, уверенно, как идёт человек, который точно знает, куда едет. Машина Ивара.

И Алина сорвалась.

Не всхлип... нет. Плач. Вслух. Рот открылся, и из него пошёл рваный, удушливый, животный звук. Она задыхалась. Вздрагивала всем телом. Руль ходил ходуном под руками, и машина уходила то влево, то вправо. Аля выравнивала, но её снова кидало. Слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на грудь, на руки, на руль. Руки не слушались. Только держали, вцепившись побелевшими пальцами.

— Отпусти! — голос сорвался, вышел тонким, срывающимся. — Хватит! Оставь меня! Оставь!

Она кричала, понимая, что ни один человек её не слышал. Стекло закрытое. Дорога пустая. Телефона нет. И некому. И некуда. Никто.

Крутой поворот выскочил внезапно, как ловушка. Алина выкрутила руль. Рывком. Двумя руками. Задние колёса пошли в сторону, и машину понесло. Она едва не ушла в кювет. Край асфальта, гравий, трава, и обратно. Выровнялась. Сердце билось где-то в горле, пульсировало, мешало дышать.

Ей сигналили попутные и встречные автомобили. Кто-то длинно и зло, кто-то — коротко, резко, с предупреждением. Она слышала каждый гудок, но не реагировала. Только смотрела в зеркала. Оба. Заднее. Боковое. Смотрела и видела: он всё ещё там. Держал дистанцию. Терпеливо. Хладнокровно. Ждал.

— Оставь меня! Слышишь?! Хватит!! — закричала в пустоту, в стекло.

Звук ушёл в салон и остался там. Захлебнулся в собственном эхе.

В боковом зеркале мелькнул его седан — ближе, чем раньше. Он не гнал, не сигналил, не мигал фарами... просто сокращал дистанцию. Спокойно. Методично. Как охотник, который знает, что добыча уже на крючке.

Алина почувствовала, как машина под ней дёрнулась. Резко, будто что-то внутри слетело с креплений, хрустнуло и покатилось по днищу. Вздрогнула всем телом, и в эту секунду реальность стала ломкой, как тонкий лёд...

Он догонит. Поймает. Вернёт туда, где ей не место. Где она не человек, а деталь в чужой игре. От этой мысли кровь будто застыла в жилах, а потом рванула обратно, горячей волной обжигая виски.

Автомобиль, который она попыталась обогнать, вильнул вправо... неожиданно, резко, как будто его толкнули. Алина пискнула: короткий, испуганный звук, сорвавшийся с губ сам по себе, без воли.

Руль в этот момент словно перестал слушаться. Он стал чужим... тяжёлым, неподатливым, будто сопротивлялся каждому её движению. Машину на всей скорости повело — сначала влево, потом резко вправо, и она почувствовала, как колёса теряют сцепление с асфальтом, как дорога становится скользкой от её собственного страха.

— Нет! — выкрикнула она, сама не понимая, кому это кричит — дороге, машине, судьбе или ему, кто всё ещё маячил в зеркале. — Нет, нет, нет!

Она вцепилась в руль, вдавила пальцы в кожу обивки, пытаясь удержать контроль, но машина уже жила своей жизнью.

Последнее «нет» вышло сиплым, сорванным выдохом, будто лёгкие схлопнулись. И в этот момент руль сделал то, чего она боялась больше всего. Он вырвался из-под контроля. Будто невидимая рука перехватила его снизу и дёрнула вправо с такой силой, которой она не могла противиться.

Машину понесло.

Алина чувствовала, как задние колёса уходят в сторону. Автомобиль повело, закручивая по асфальту, как щепку в водовороте. Она била по тормозам... обеими ногами, до упора, до хруста в коленях, но педаль уходила в пол, и ничего не происходило. Или происходило, но слишком поздно. Слишком медленно. Абс заклинило, или колёса уже не цепляли асфальт, или мир просто решил, что с неё хватит.