И, честно говоря, этот взгляд пугал его.

Швед сглотнул. Кадык под кожей дёрнулся. Большие пальцы выводили круги на её икрах — медленно, машинально, будто это было единственное, что он мог сейчас делать... единственное, что удерживало его на месте и не давало встать и уйти, как он уходил всегда, когда становилось невмоготу.

— Почему ты молчишь? — спросил он немного растерянно. И, кажется, сам от себя не ожидал. — Скажи хоть слово. Хоть что-нибудь…

Коротко покачал головой, будто отгоняя что-то. Затем протянул руки к её лицу. Медленно. Осторожно. Пальцы дрогнули в воздухе. Аля видела это. Видела, как они чуть подрагивали, и от этого дрожания внутри что-то сдвинулось... треснуло, как лёд.

Ивар убрал непослушные волнистые локоны, заправляя их за уши — прядь за прядью. А затем кончиками пальцев коснулся её лица, обводя каждый шрам. Медленно, словно пересчитывая их. От виска к скуле. От скулы к подбородку. По тому, что был глубже. По тому, что заживал медленнее всего.

Его пальцы были тёплыми и слегка шершавыми. Алину пробрало не от прикосновения, а от того, насколько аккуратно он это делал. Будто шрамы были не на ней, а на нём. Будто он собственными руками мог их стереть.

— Я обещаю: от них не останется и следа, — сказал он тихо. — Всё заживёт.

Она молчала, глядя на него. Столько всего хотелось сказать... столько, что слова давили друг друга в горле.

— Чёрт… — Выдохнул он. — Я так виноват, Алина.

Голос сломался на середине. Тихо. Внезапно.

Опустил руки на её бёдра и сжал несильно. Потом опустил голову, лбом прижимаясь к её ногам. Выдыхая в них, тяжело и горячо:

— Я виноват.

Щетина црапнула нежную кожу... Длинная футболка задралась под его пальцами, и Алина почувствовала, как его дыхание опаляет кожу, как жар проходит сквозь ткань, сквозь поры, до самых костей. Он дышал тяжело, рвано, будто каждое «виноват» обходилось ему слишком дорого.

Зашевелился, меняя позу. Встал перед ней на колени. Не на корточки, а на колени... и от этого движения у Алины перехватило дыхание, потому что она никогда не видела его таким. Голова всё так же лежала тяжелым грузом на её бёдрах, руки сжимали таз.

Алина смотрела на него сверху вниз. Внутри всё переворачивалось от того, что она не понимала, что чувствует. Злость? Да, где-то глубоко, тлеющая, как уголёк под пеплом. Обиду? Да, тяжёлую, ноющую, как перелом. Но поверх всего этого... что-то тёплое, вязкое, липкое, от чего хотелось и оттолкнуть, и продлить эту близость. Это было невыносимо. Это было хуже любой боли.

Её здоровая рука зависла в воздухе, колеблясь, как стрелка компаса, потерявшая север. Пальцы дрожали, и она ненавидела себя за эту дрожь. Ненавидела так же сильно, как и за то, что внутри уже не было той уверенности, той каменной пустоты, которую она так тщательно строила эти две недели.

А потом она произнесла:

— Теперь ты доволен? — Молчать стало тяжелее, чем говорить. Её голос прозвучал хрипло и устало.

Ивар тяжело сглотнул. Медленно, будто каждый сантиметр давался ему с усилием, поднял голову . Зацепился за её взгляд, и не отпустил. Впервые за всё время, что она его знала, она увидела что-то в его почти чёрных глазах, чего раньше там не было. Не слабость... нет, он не мог позволить себе слабость. Но что-то, что было рядом. Что-то обнажённое, как открытая рана.

— Прости, — сказал он.

Одно слово. Без объяснений, без «но», без оправданий. Просто — прости. И от этого одного слова Аля почувствовала, как внутри, в том месте, где была выжженная земля, что-то шевельнулось. Маленькое, живое, непрошеное. Что-то, что она так старательно хоронила.

— Что? — переспросила она.

Это слово прозвучало так непривычно, так неправильно в его устах, что мозг отказался его принять.

— Прости меня, — повторил он. Тише. Тяжелее. Будто каждое повторение стоило ему куска собственной плоти.

И он прекрасно понимал: она не простит. Не сейчас. Не после всего. И, может быть, никогда. Это слово — не мост, не исцеление. Просто слово, брошенное в пропасть между ними.

Алина продолжала смотреть на него. Смотрела так, как смотрят на человека, который наконец-то сказал то, что должен был сказать давно, но от этого не стало легче. Ни на грамм.

— Ты не ответил, — произнесла она.

Ивар медленно моргнул. Один раз. Передёрнулся весь, как от сквозняка... Алина увидела, как дрогнули его ресницы. И от этого моргания он показался ей вдруг обычным. Живым. Не тем, кем она его считала: не стеной, не тенью, не смертью, а человеком, который не знает, что делать с тем, что наделал.

— Ты доволен? — спросила она, но голос теперь звучал иначе: не устало, а с какой-то горькой, ядовитой точностью. — Ты ведь так хотел сломать меня. Смотри: я сломалась.

И они оба понимали, что речь шла вовсе не о ключице.

Между ними повисла тишина. Ивар не шевельнулся. Только лицо его изменилось. Не сильно, не разительно... а так, как меняется поверхность воды, когда под ней что-то движется: чуть дрогнуло, чуть пошло рябью... и снова гладь.

Он медленно провёл рукой по своему лицу сверху вниз. Его пальцы задержались на глазах, прикрывая их на секунду, и Алина поймала себя на том, что смотрит на эту руку, на эти пальцы, которые минуту назад обводили её шрамы, и думает: странно, как одни и те же руки могут быть и нежными, и жестокими, и беспомощными?.. Все три вещи — одними и теми же руками.

Ивар не знал, что говорить. Слова ничего не стоят. Никакие слова не смогут ничего исправить. Так же как не смогут передать то, что он чувствует.

Глухо и зло чертыхнулся. Выругался на самого себя, на свою немоту, на то, что не мог дать ей того, что она заслуживала... и снова опустил голову ей на ноги. Закрыл глаза. Прижался лбом к её коленям, и Алина почувствовала, как его плечи напряглись. Как всё его тело окаменело, словно он держал в себе что-то, что рвалось наружу. Держал из последних сил, стиснув зубы, стиснув всё, что можно было стиснуть.

Его тошнило. Буквально, физически... как от удара под дых, как от яда, который поднимается от желудка к глотке. Разрывало на части... медленно, с треском, по живому. Убивало от одной мысли, от одной-единственной, проклятой, неотступной мысли, которая крутилась в башке, как заезженная пластинка: единственное, что он может для неё сделать, — это отпустить.

Не потому что птица стала ручной, а потому что держать её дальше — значит убить.

Алина смотрела на его макушку. На то, как его пальцы вцепились в край дивана по обе стороны от её ног. И впервые за эти две недели не чувствовала ни злости, ни страха, ни даже удовлетворения от того, что он наконец-то на коленях. Только... пустоту. Новую, другой консистенции. Не выжженную, а какую-то тихую, прозрачную, как вода в стакане, который она только что выпила.

И ещё... Странное, непрошеное, невозможное желание коснуться его головы. Опустить ладонь на эти волосы, провести по ним, как проводят по чему-то, что больно, чтобы стало легче...

Алина не сделала. Рука так и осталась висеть, не долетев ни до него, ни обратно.

Он не двигался. Не поднимал голову. Лбом вжимался в её колени, пытаясь провалиться сквозь них, сквозь диван, сквозь пол, провалиться настолько глубоко, насколько это возможно. Чтобы земля просто раскрылась и приняла, как принимают то, чему больше нет места наверху.

Внутри него всё рушилось. Медленно и тягуче... как дом, который разбирают по кирпичу: сначала стена, потом перекрытие, потом крыша оседает, и вот уже ничего нет, только пыль и голый фундамент. Он чувствовал, как что-то в нём оседало именно так: по куску, по кирпичику, с тихим, противным скрипом.

Тошнило. От себя. От того, что сделал. От того, кем был. От того, что его руки, которые сейчас вцепились в край дивана... эти руки когда-то держали её страх, как поводок, и он знал это, знал каждый раз, каждый чёртов раз, и всё равно не останавливался. Потому что так было проще. Потому что страх — это инструмент, которым он умел пользоваться. А чувствами — нет.