Отпусти.

Это слово пришло первым. Как удар. Тупой, тяжёлый... под дых. Ивар стиснул зубы так, что заныла челюсть, и вжался лбом в её колени сильнее, будто физически мог вдавить это слово обратно. Туда, откуда оно вылезло.

Отпусти. Просто отпусти.

Он понимал. Давно. А может, когда увидел её в больнице, изрезанную, побитую, с гипсом и шрамами, и понял, что это он сделал. Не своими руками, но своими решениями, своими приказами, своим молчанием, своим присутствием, от которого ей было хуже, а не лучше. Знал, что каждое его появление рядом с ней — это ещё один шрам, только невидимый, который не заштопает ни один врач.

Но знать и сделать — разные вещи. Знать — это голова. А отпустить — это руки, которые не хотят разжиматься. Это голос, который кричит внутри, заткнись, заткнись, заткнись, а снаружи... тишина, потому что что он скажет? «Мне больно»? Ему больно? Ей больно. Ей — больно. А ему — так, как должно быть больно тем, кто причинил боль.

Так будет лучше для неё.

Он повторял это про себя, как мантру, как молитву, как заклинание, которое должно подействовать, если произнести его достаточное количество раз. Так будет лучше. Без него. Без его тени, которая ложится на всё, к чему он прикасается, и превращает свет в мрак. Без его рук, которые умеют только брать, держать и не отпускать.

За ней присмотрят.

Захар. Захар присмотрит. Не потому что он приказал... Захар и сам бы присмотрел, потому что Захар другой, Захар умеет заботиться, не превращая заботу в клетку. У Захара есть его девочки, его близняшки, и он знает, каково это: любить кого-то так, что готов отдать последнее, и не требовать ничего взамен. Ивар не умел так. Он брал... всегда брал. Брал её время, её пространство, её покой, её сон, её волю. Всё брал, и ничего не давал взамен, кроме этого тёмного, тяжёлого, удушающего присутствия, которое она научилась терпеть.

Его пальцы на краю дивана побелели.

Может, когда-нибудь.

Когда-нибудь. Не завтра. Не через неделю. Не через месяц. Может, через год. Может, через пять. Когда шрамы побледнеют, когда страх забудется, когда она будет далеко, и его имя станет просто именем, а не удавкой, не тенью, не кошмаром... а просто словом. Может, она найдёт в себе силы. Не простить. Нет. Просто — перестать ненавидеть. Просто — вспоминать без тошноты. Жить так, чтобы его тень больше не падала на её дни, не отравляла её ночи, не сжимала горло каждый раз, когда кто-то стучит в дверь.

Может.

Он не верил в это «может», но цеплялся за него, как тонущий цепляется за щепку, зная, что щепка не удержит и утонет вместе с ним. Однако, о всё равно цеплялся, потому что опустить руки — значит пойти ко дну.

Его дыхание стало ровнее... будто тело устало от этой бури и начало сдаваться, принимать, что шторм не кончится.

Он выдохнул. Поднял голову и посмотрел на неё. Вбирал её лицо... каждый штрих, каждый шрам, каждую ресницу, будто фотографировал внутри, на память, на ту долгую, тёмную дорогу, которая начиналась прямо сейчас, с этой секунды, с этого взгляда.

— Завтра ты едешь домой. — тихо, ровно, без надрыва. Будто принимал решение, которое давно принял, но только сейчас научился произносить. — Захар отвезёт тебя. — Добавил, будто закрепляя...

Алина смотрела на него. Моргнула. Потом спросила:

— Домой?

Слово прозвучало странно. Словно она пробовала его на вкус, как пробуют незнакомую еду, осторожно, не зная наверняка, не горько ли.

— Домой, — подтвердил он.

Алина открыла рот, чтобы сказать что-то. Может, «я не верю», может, «зачем» или «где подвох». Но не сказала. Просто выдохнула. Казалось, этом выдохе было столько всего, что хватило бы на целый разговор, если бы слова могли передать то, что передаёт молчание.

Швед не двигался. Стоял на коленях, стискивая руки на её бёдрах, и смотрел на неё снизу вверх. Так, как никогда раньше не смотрел. Без тяжести, без давления, без этого привычного прищура, от которого хотелось вжаться в стену. Просто смотрел. Будто запоминал.

Потом его руки двинулись её коленям. Медленно, так медленно, будто он давал ей время отодвинуться, сказать «нет», остановить его. Она не остановила...

Он наклонился и прижался губами к её колену. Мягко. Осторожно. Не целуя, а касаясь. Будто проверял, не рассыплется ли она от этого прикосновения. Алина вздрогнула всем телом, от плеч до кончиков пальцев... но не отстранилась. Почувствовала, как его сухие, тёплые, чуть шершавые от щетины губы, задержались на коже. И от этого по ноге прошла густая, горячая, невозможная волна мурашек.

Он поцеловал ещё раз... чуть выше, чуть левее, там, где кожа была тоньше. Потом ещё. Каждый поцелуй ощущался как извинение, на которое не хватило слов. Каждый — как вопрос, на который она не отвечала, но и не запрещала.

Алина сжала пальцы здоровой руки, той, что всё ещё висела в воздухе, в кулак... не решив, к чему приложиться. Потом медленно, будто двигаясь против течения — разжала. И положила ему на голову.

Волосы были жёсткими и тёплыми. Пальцы утонули в них машинально, без мысли. Просто утонули, и от этого прикосновения Ивар замер. Весь, целиком, будто она коснулась не головы, а чего-то внутри... того, что он держал запертым, за семью замками.

Чуть погодя, Швед поднял голову и посмотрел на неё. В этом взгляде было столько всего, что Алина почувствовала, как внутри, в том пустом, выжженном месте, что-то отозвалось. Не теплом. Скорее — эхом. Далёким, глухим, как крик в пустом зале.

Он подвинулся ближе. Руки поднялись. Снова медленно, снова с этой мучительной осторожностью... и пальцы зарылись в её волосы. В тёмные, волнистые, спутанные после сна пряди, которые он только недавно заправлял за уши. А теперь просто перебирал, пропуская между пальцами, будто читал по ним что-то, как по строкам, которые написаны только для него.

Большие пальцы легли на её скулы. Он оглаживал их медленно, кругами, как раньше водил по её икрам. От этого движения внутри всё переворачивалось, и Алина не понимала — то ли ей больно, то ли хорошо, то ли и то, и другое вместе.

Он приблизился. Близко. Так близко, что она почувствовала его дыхание на губах... горячее, неровное, с лёгким привкусом табака и... отчаяния. А может и страха. Может, того безымянного чувства, которое не было ни любовью, ни привязанностью.

Он хотел поцеловать. Она видела. Видела по глазам, по тому, как чуть дрогнули его губы, как он наклонился ближе, как ресницы опустились на полпути, прикрывая глаза, будто он не хотел, чтобы она видела это желание. Видела и ждала... с тем странным, мучительным зависанием, когда тело уже решило за голову, и голова молчит, потому что ей нечего сказать.

Но он не поцеловал.

Остановился. За сантиметр. Аля чувствовала жар его губ, чувствовала, как воздух между изменил плотность. И ждала... то ли остановки, то ли рывка, то ли того, что он всегда делал: брал, не спрашивая.

Но он не взял.

Впервые — не взял.

Впервые отодвинулся. Медленно, будто каждое движение причиняло ему физическую боль, будто приклеился к ней и теперь отрывал себя по живому, по коже, по нервам.

Алина смотрела на него, и в этот момент, в эту секунду, когда он не поцеловал... когда мог, когда она бы позволила, — в этот момент что-то в ней сломалось окончательно. Так ломается плотина: не разрушение, а — прорыв. И за прорывом хлынуло то, чему она не давала хлынуть: не слёзы, не слова, а просто чувство. Густое, тёмное, тяжёлое. Чувство, от которого невозможно было отмахнуться, потому что оно было не в голове, а в костях.

Ивар встал. Тяжело, будто колени затекли, будто тело не хотело подниматься, но он заставил. Наклонился, подхватывая Алину привычным движением. Но теперь в нём не было хватки, не было собственности. Только бережность. Он нёс её так, будто нёс что-то, чего завтра уже будет не его.

Пронёс через коридор, в спальню. Толкнул дверь ногой. Уложил на кровать, осторожно поправляя подушку и придерживая за затылок, чтобы не ударилась. Накрыл одеялом, подтыкая его по бокам. От этой бытовой, простой заботы Алину вдруг прошиб озноб.