Лина лежала на краю кровати, свернувшись калачиком, и старательно дышала ровно. Слишком ровно. Ивар скользнул по ней взглядом, задержался на секунду... и Аля увидела, как чуть дрогнул уголок его губ. Но он ничего не сказал. Сделал вид, что не заметил.

Выпрямился и посмотрел на Алину. Долгий, неотрывный взгляд.

— Поспи, — сказал он тихо.

И вышел.

Дверь спальни беззвучно прикрылась за ним. Алина смотрела на неё... на эту белую, обычную дверь, за которой только что исчез человек, который сломал её и который только что, на коленях, в темноте, пытался собрать. Она лежала, чувствуя, как под одеялом тепло, как ноет ключица, как Лина рядом осторожно меняет ритм дыхания... просыпается, или, вернее, перестаёт притворяться.

В гостиной Ивар лёг на диван. Не раздеваясь, не укрываясь. Просто лёг, запрокинув руку за голову, и сгибом второй прикрыл глаза.

Главное — чтобы всё прошло по плану.

Мысли пришли деловые, чёткие, как переключение передач. Другая часть головы, та, что умеет считать, планировать, просчитывать на три хода вперёд, включилась автоматически, будто механизм, который не зависит от того, что чувствует человек внутри.

Вывезти тихо. До того, как Метис успеет взять след.

Захар приедет в десять. Нет. Раньше. Нужно позвонить. Пусть приезжает к восьми. Маршрут — другой. Не через центр. Окружным, через север, через те дороги, которые Метис, может, не знает. Или знает, но там можно оторваться.

Если он ещё раз приблизится к Навроцкой…

Мыль оборвалась. Перед глазами возник образ. Его сын. Тот, про которого Ивар знал и держал при себе, как держат козырь, не до конца раскрытый, не до конца использованный. Принципы. У него были принципы: свои, кривые, жестокие, но принципы. Не трогать детей. Это была черта, которую он провёл внутри себя, и стоял на ней, как на краю пропасти. Смотрел вниз и не шагал.

Но сейчас, в темноте, на этом диване, с её запахом на пальцах и её взглядом, горящим под веками, он понял, что черта сдвинулась. Что если Метис ещё раз... ещё хоть раз подойдёт к ней, заговорит с ней, протянет руку, — он наступит на горло всему. Принципам. Правилам. Черте.

Всему.

Он не пожалеет его сына.

Эта мысль должна была испугать его самого. Должна была... но не испугала. Потому что страх — это роскошь, а он только что отказался от всех роскошей, включая ту, которую ценил больше всего: её.

Сгибом локтя он прижал глаза крепче, будто мог выдавить из себя всё, что видел за этими закрытыми веками: её лицо, её шрамы, её пустой взгляд, её руку, которая легла ему на голову... и которую он будет помнить до конца своих дней, даже если дней этих останется немного.

В спальне Лина, наконец, повернулась. Осторожно, будто проверяя, не скрипнет ли кровать, и прошептала:

— Аль? Всё хорошо?

Алина молчала. Лина просто придвинулась ближе... не обнимая, просто придвинулась, чтобы она чувствовала, что рядом кто-то есть. Кто-то живой, тёплый, настоящий.

— Я в порядке. — Тихо. Почти неслышно.

Ложь.

Аля закрыла глаза. И... как ни странно — сон пришёл. Не сразу, но она чувствовала как её тело медленно отпускает. Не потому что стало спокойно. А потому что внутри, на том выжженном месте, где совсем недавно была пустота, сейчас лежало что-то маленькое, тёплое и живое... как уголёк, который не успели затоптать. И она не знала, что это — надежда, прощение, или просто усталость. Но оно грело. И этого было достаточно.

Ивар открыл глаза, и мир ударил его светом. Солнце било сквозь через окно косо и зло, будто решило докопаться лично. Он зажмурился, отворачиваясь к стене. Кряхтя, растёр заспанное лицо ладонями... кожа горела, была сухой и шершавой. Пальцы машинально нашарили на тумочке часы. Семь утра. Провёл языком по пересохшим губам... Три часа. Он поспал от силы три часа.

Швед сел на край дивана. Спина отозвалась тупой, тянущей болью, в шее что-то неприятно, но знакомо хрустнуло. Разминая мышцы, он прошёлся по комнате. В коридоре остановился. За дверью спальни — Алина и её подружка. По всем расчётам, должны были спать. Но он услышал шёпот. Тихий, сбивчивый... одна говорила, вторая отвечала, потом снова первая. Ивар костяшками пальцев стукнул по косяку. Два коротких и сухих удара. За дверью мгновенно затихли. Вообще. Словно кто-то выключил звук.

Он открыл дверь.

Девушки сидели на кровати, сдвинувшись плечами, ноги под одеялом, спины прямые, как солдатики. Смотрели на него. Не просто настороженно, а отчуждённо. Так смотрят на человека, от которого ждут чего угодно, только не добра. Ивар задержал взгляд на Алине. Она отвела взгляд первой: быстро, будто обжёгшись. Что-то было в этом жесте... Что-то, что он не успел или не захотел сейчас расшифровывать.

— Через сорок минут выезжаем. — Его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Даже слишком ровно. Он знал это ощущение: когда внутри поднимается что-то тёмное, говорит особенно спокойно.

Он закрыл дверь и пошёл на кухню, стараясь не анализировать, почему ему не понравился их взгляд. Не сейчас. Потом.

Кофемашина щёлкнула и загудела, наполняя кухню привычным, почти утешительным шумом. Ивар открыл холодильник — молоко, творожный сыр, красная рыба, пучок зелени, овощи и фрукты. Всё, что нужно для хорошего завтрака.

Взял телефон и набрал Захара. Тот снял трубку так быстро, будто держал её в руке и ждал.

— Буду на месте через пару минут, — сказал Захар. Голос ровный, собранный. — Вы готовы?

— Почти.

Он убрал телефон и прошёл в ванную. Холодная вода ударила в лицо... до звона в висках, до судороги в дыхании. Несколько секунд он стоял, склонившись над раковиной. Закрыв глаза, он чувствовал, как вода стекает по подбородку на запястья, просачивается между пальцами. Голова прояснилась. Не до конца, но достаточно. Швед поднял голову и посмотрел в зеркало: резкими складки у рта, недельная щетина, тёмные круги под глазами...

Сварил кофе на двоих. В две кружки, без затей — чёрный, крепкий, до горечи, до одури. Поставил на стол и выгрузил из холодильника всё, что нашёл. Вернулся к спальне и приоткрыл дверь, не стуча. Девушки сидели так же: рядом, напряжённые.

— Кофе на столе. — Он сказал это ровно, без нажима. — Позавтракайте. Следующий приём пищи у вас будет нескоро.

Закрыл дверь, не дожидаясь ответа... потому что знал, что ответа не будет. Только взгляд. Настороженный, выжидающий. Он и без слов всё прочитал в их молчании: страх, усталость, глухое непонимание. И ещё... что-то вроде надежды, крошечное, едва теплящееся, как огонёк в тёмном окне за два квартала.

Алина почувствовала, как густая и липкая паника подступает к глотке, будто воздух в паркинге стал тяжелее. Бетонные стены давили, низкие лампы отбрасывали резкие тени, и каждый шаг отдавался глухим эхом.

Захар не грубо, но твёрдо, почти по-деловому подхватил Лину под локоть, и кивнул в сторону серого седана. Машина выглядела неприметной и безликой. Именно такие, наверное, и нужны, когда хочется раствориться в потоке. Алина сделала шаг вперёд, машинально, по инерции, но тут же замерла, когда перед ней выросла рука Ивара не угрожающе, а ровно, как шлагбаум. Он коротко и без лишних движений аокачал головой.

— Мы едем в другой машине, — сказал он спокойно.

Алина вдохнула глубоко... так, что в груди заболело. Задержала дыхание, пытаясь поймать равновесие. Мир сузился до этой секунды: до его лица, до его руки, до запаха сырого бетона и машинного масла.

— Ты же не будешь брыкаться? — спросил Швед, без насмешки. Но она удовила в интонации расчёт. Будто он заранее просчитывал все варианты её реакции. И этот, самый простой, был для него предпочтительнее.

Она не успела ответить. Да и не знала, что сказать. Слова застряли где-то в горле, тяжёлые и ненужные. А он уже подхватил её на руки: легко, будто её вес не имел значения, будто он делал это тысячу раз. Ей оставалось только вцепиться пальцами в его плечи, и почувствовать под пальцами ткань рубашки, твёрдые мышцы, и тепло, которое странно не вязалось с его истинным лицом.