Удар... глухой, короткий, снизу, в днище. Машина подпрыгнула, и Алина на секунду оторвалась от сиденья, зависая в ремне. И в эту долгую, растянутую, как жвачка, секунду, она поняла, что летит.

Мир перевернулся. Буквально. Капот ушёл вниз, потом вверх, потом снова вниз, и небо с дорогой поменялись местами... быстро, жёстко, с хрустом металла и визгом железа о гравий. Удар. Ещё удар. Ещё. Крыша смялась, как фольга, а где-то рядом с головой хрустнуло стекло и брызнуло в лицо мелкой крошкой. Ремень врезался в грудь, в ключицу, в рёбра. Тупая и тяжёлая резь, будто её переехали катком. Мир вращался, и каждый оборот был ударом, болью, темнотой, которая накатывала и отступала, накатывала и вновь отступала.

Она кричала. Или не кричала... не поняла. Звук пропал. Или его не было. Только грохот: железо, гравий, что-то рвётся, что-то ломается, что-то отлетает.

И длинный, затухающий, как последний вздох умирающего зверя, скрежет. Машина кувыркалась, скользила, крутилась по инерции, и каждый метр был медленнее предыдущего, пока, наконец, с коротким толчком, всё не остановилось.

А потом — тишина.

Ивар видел, как её машина пошла вразнос.

Он держал дистанцию: метров сто, может, сто двадцать. Достаточно, чтобы не давить, не пугать, но и не упустить. Он знал, что делал. Гнал её, как загоняют зверя... не торопясь, не суетясь, ровно, методично. Пусть накрутит себя. Пусть наделает ошибок. Он подождёт. Он умел ждать.

Но когда Алина втопила газ на той прямой трассе за городом, когда спидометр ушёл за сто сорок, за сто пятьдесят... что-то в нём сдвинулось. Злость. Густая, тяжёлая, тёмная, какая бывает, когда тебе перечат, когда от тебя бегут, когда кто-то мелкий и глупый решает, что может тебя обыграть. Навроцкая... Думает, что умнее всех. Думает, что уедет. Думает, что ей кто-то поможет.

Он выжал газ. Двигатель взревел, и стрелка прыгнула. Расстояние между ними начало сокращаться. Медленно, по метру, по два, но сокращаться. Он видел её виляющую, неустойчивую машину. Видел Алину. Она вся сжалась за рулём, припала к стеклу.

Вот дура. Вот дура упрямая. Если не убьётся... сам её прикончу. Своими руками. Медленно. Чтобы поняла. Чтобы запомнила. Чтобы больше ни разу, ни единого раза в жизни не вздумала бежать.

Потому что от него не бегут.

Серые глаза горели холодным, белым огнём. Ярость толчками сотрясала грудь... злился на то, что она не послушалась. Что не вышла, когда он сказал. Что заставила его гнаться за ней, как какого-то мальчишку. Он сжал челюсти так, что заныли зубы. И в этот момент... в этот самый момент её машина вильнула.

Вправо. Резко. Как будто её толкнули. Как будто дорога под ней кончилась.

Ивар видел всё. Каждую долю секунды. Видел, как задние колёса ушли в сторону, как машину начало крутить по асфальту... медленно, невозможно медленно, как в дурном сне, когда бежишь и не можешь бежать. Как она била по тормозам — он видел, как зад машины присел, как загорелись стоп-сигналы, красные, яркие, бессмысленные. Как край дороги метнулся к ней, как жёлтые столбики полетели... отбойник принял удар и, не выдержав, согнулся, ломаясь. Её машина пошла боком и, кувыркаясь, вылетая с дороги.

Ивар ударил по педали тормоза. Его машину понесло юзом, но он выровнял, привычно, машинально... он всегда умел, всегда, и это было неважно, потому что всё, что имело значение, было там — впереди, справа, в кювете.

Её машина перевернулась. Раз. Два. Три. Он считал не потому что хотел, а потому что не мог не считать. Железо визжало, гравий летел во все стороны, что-то отлетело: деталь, кусок бампера, фара. Машина кувыркалась по обочине, по траве, по грязи, как брошенная игрушка, как жестяная банка. И этот звук... этот рвущийся металлический вой — он прошёл через него, как нож. Как чёртова стрела. Снова.

Сердце.

Оно остановилось. На одну секунду. На один удар. Будто кто-то нажал паузу внутри его грудной клетки, и всё замерло: кровь, дыхание, мысли. Одна секунда. Может, две. И в эти секунды он ничего не чувствовал. Ни злости. Ни раздражения. Ни того холодного, ровного огня, который горел в нём минуту назад. Ничего. Пустота. Абсолютная. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Потом — ударило. Сердце дёрнулось. Вернулось. Заколотилось часто и рвано, как у загнанного зверя. Как у того, за кем гнались, а не того, кто гнал. И Ивар почувствовал. Страх. Он... боится. По-настоящему. Не той злой, тёмной злостью, а другим... чем-то, что не имело названия, чем-то, что он давным-давно запретил себе чувствовать и считал, что убил. Убил и закопал. А оно, оказывается, живо.

— Нет...

Он сказал это вслух, и не узнал свой голос. Тихий. Хриплый. Чужой.

Машина остановилась. Перевёрнутая. Колёса вверх. Двигатель дымился тонкой, белой струйкой, поднимающейся в небо. Ни движения. Ни звука. Ничего.

Ивар распахнул дверь и сорвался с места. За ним раздался скрип тормозов. Один автомобиль, другой, третий... машины останавливались на трассе, люди выходили, тянули шеи, глазели на перевёрнутый внедорожник в кювете. Как зеваки на ярмарке. Как будто представление. Как будто им есть на что смотреть. Ивар не видел их. Не слышал. Весь мир сосредоточился на одной точки... на той дымящейся, искорёженной груды металла, в которой — она.

Ком в глотке. Громадный, тугой, как кулак, застрявший где-то между горлом и сердцем. Он бежал и чувствовал его... растущий, пульсирующий, невозможный. Не было воздуха. Вроде бежал, а воздуха не было.

Подбежал и кинулся к водительскому окну. К тому, что от него осталось. Трещины, осколки, погнутая, как проволока рама. Нагнулся, вцепившись пальцами в край, и заглянул внутрь. Всё внутри оборвалось.

Алина висела вверх ногами. Без сознания. Голова вниз, волосы свисают, тёмные, мокрые... от крови, должно быть. Руки закинуты за голову, неестественно, как у куклы, которой сломали шарниры. Тело словно тряпичное. Безжизненное. Как набитое ватой, как пустая оболочка, из которой вынули человека.

Всё её лицо было испещоено мелкими ссадинами. Частыми, рваными, от осколков, которые впились в кожу, как дробь. Кровь. Много крови. Не страшной, не хлещущей — а мелкой, частой, испещрявшей каждую линию, каждую складку.

Он дёрнул дверь со стороны водительского кресла. Рванул! Раз, два, три. Рука соскользнула по погнутому металлу, ободрав кожу до мяса. Не почувствовал. Дёрнул снова. Не поддалась. Замята, смята, сплющена... как консервная банка, раздавленная чьим-то ботинком.

Рывком дёрнул другую. Тоже не поддалась. Замер, вцепившись в ручку, и зарычал. Яростно, отчаянно, из глотки, из живота, из того места, откуда выходит всё, что не можешь сказать. Не крик... — рык. Звериный, надорванный, как у того, кто оказался в клетке, кто бьётся о прутья и не может пробиться.

Обогнул искорёженный автомобиль, и хрипло выдохнул. Дверь со стороны переднего пассажирского тоже смятая, перекошенная, но не так. Не так, как водительская. Он вцепился, и дёрнул. Раз. Не вышло. Два. Металл заскрипел, подался... на миллиметр, на два. Ещё. С хрустом в пальцах вырвал её. Со скрежетом, с визгом, с болью, но вырвал. Руки горели.

Он говорил. Бормотал что-то, не понимая что. Смесь русского и шведского, обрывки, осколки фраз, бессмысленных и единственно осмысленных одновременно.

— Алина... Аля, слышишь... я здесь... я... älskling... Алина... пожалуйста... snälla...

Звал. Звал по имени, звал шёпотом, звал голосом, которого сам не узнавал: рваным, хриплым, чужим. Но Алина не отзывалась. Ни звуком. Ни движением. Ни вздохом. Висела, как тряпичная, сломанная, с руками за головой и лицом в ссадинах, и не слышала его.

И тогда он увидел. На полу. Вернее, на том, что раньше было потолком, а теперь было полом: нож. Обычный кухонный нож. Судя по всему, тот самый, о котором рассказывал Антон. Ивар схватил его, и рывком, не думая, перерезал ремень безопасности. Лезвие вошло в ткань, как в масло, и ремень лопнул. Двумя концами, хлёстко, звонко.