Она не стала спорить, не стала оправдываться. Просто снова повторила, чеканя каждое слово:

— Как ты попал сюда?

Он посерьёзнел. Лицо стало жёстче, черты будто заострились, и в нём проступила та самая опасность, которую она почувствовала с первой секунды. Матей протянул руку... медленно, давая ей время отстраниться, но Алина не шевельнулась. Осторожно зацепил её пальцы, разжимая их, освобождая край одеяла, который она сжимала до побелевших костяшек.

— У нас не так много времени, Алина, — сказал он чуть хрипло. Теперь в его голосе не было ни намёка на мягкость. — Буквально… — он посмотрел на часы, резко, по-деловому, будто сверялся с расписанием, и продолжил: — Пять минут. И Ивар будет здесь. Так что ты скажешь?

Между ними повисла , тяжёлая, густая, как предгрозовой воздух пауза.

— Я могу помочь тебе обрести свободу, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Я помогу тебе. А ты поможешь мне. М?

Алина смотрела на него, и в голове крутилось только одно: свобода. Слово, которое в последнее время стало почти запретным, до боли смешным. Свобода — это когда ты сама решаешь, куда идти, кого видеть и кому верить. Свобода — это не просыпаться с мыслью, что за дверью стоит человек, от которого зависит твоя жизнь.

Но цена… всегда есть цена.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила она. Голос чуть дрогнул, но Аля тут же выровняла его, не позволяя себе слабости. — Какую помощь?

Матей чуть наклонил голову, будто оценивал, насколько она готова услышать правду. В его прозрачных глазах невозможно было что-то прочесть. Пустота, холод. Словно там нет души. Даже намёка...

— Мы это обсудим, когда ты дашь своё согласие, — ответил он спокойно. — Решать только тебе. Заметь... в твоём положении — иметь выбор — это роскошь.

Алина почувствовала, как по спине пробежал холодок, а под гипсом снова заныло, будто тело знало: сейчас решается что-то большее, чем просто её судьба.

— Ты хочешь использовать меня, чтобы добраться до Ивара, — прошептала она, и это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта. Горькая и неизбежная.

Он не стал отрицать. Просто кивнул.

— Да, — сказал Метис. — Но взамен я заберу тебя оттуда. Дам тебе то, что не может дать он. Решай, — прошептал он. — Я зайду к тебе завтра. Ты жене против?

Затем поднялся так же плавно, как и сел, развернул стул на место и сделал шаг к двери. Остановился, положил ладонь на ручку, будто проверяя, легко ли она поворачивается.

— Знаешь, что самое странное? — добавил он, не оборачиваясь. — Я мог бы справиться сам... но что-то подталкивает меня протянуть тебе руку помощи...

И прежде чем Алина успела спросить, что он имеет в виду, дверь тихо щёлкнула, закрываясь за ним.

В палате стало тихо. Слишком тихо. Только где-то по коридору катился колёсами ещё один столик с чьим-то обедом, и чей-то голос что-то спрашивал на шведском. Алина смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как ледяная корка внутри начинает трескаться, а на её месте остаётся не страх, а что-то другое... надежды?

И сомнения: не будет ли хуже?..

Ближе к вечеру Алина устала ждать, что кто-то снова придёт. Лина так и не вернулась, и это саднило где-то под рёбрами, будто ещё одна трещина, невидимая. Ивар не приходил, и это было странно, неправильно, как непрочитанная страница, которую вырвали из книги на самом интересном месте.

Если честно — она ждала. Ждала по привычке, как ждут чего-то, к чему приросли, пусть даже это приносит боль. Ждала его молчаливого присутствия, этого тяжёлого взгляда, от которого хотелось и спрятаться, и, признаться честно, — остаться. Две недели каждый день. А сегодня... пустота. И от этой пустоты было почему-то хуже, чем от его присутствия.

После ужина в виде риса с варёной курицей, безвкусного, как картон, к ней зашёл врач. Вместе с медсестрой, что помогла ей с банными процедурами. Затем перестелила, поправила. Врач побеседовал с ней о её состоянии. Сказал, что Аля идёт на поправку. Что ключица срастается и шрамы затягиваются хорошо. Всё — хорошо. Всё — на поправку.

Алина не почувствовала ни радости, ни огорчения. Кивала, слушала, смотрела, как его губы шевелятся, а слова пропускала мимо ушей... потому что не понимала, что ждёт её дальше. Не знала. Совсем. И это незнание было хуже любого диагноза.

Когда врач ушёл, она включила телевизор. Фоном, просто чтобы заполнить тишину и чтобы палата не казалась такой пустой и такой гулкой. Голоса из кабельных каналов сливались в единый неразборчивый гул. Алина взяла блокнот и простой мягкий, притупленный, стёртый до половины карандаш, погружаясь в свои мысли. Мелкими штрихами, осторожно, будто боясь спугнуть воспоминания, начала рисовать. Как могла... коряво и неумело.

Свою комнату. Окно, выходящее в сад. Широкий подоконник, на котором всегда стояли книги. Ранее нарисовала спальню родителей: обои в мелкий цветочек, мамин столик с зеркалом, в котором отражался утренний свет. Кухню — тёплую, пахнущую хлебом... с табуреткой, на которой она в детстве сидела, болтая ногами. Сад. Яблони, теплица, виноград, обвившийся по стене беседки.

Рисовала свой дом по памяти. Штрих за штрихом, линия за линией. Не ради результата, а просто чтобы скоротать время. Просто чтобы руки делали хоть что-то, пока голова не сойдёт с ума от тишины и незнания.

За рисованием она не заметила, как открылась дверь. Тихо, без стука. Только услышав тихое вежливое покашливание, будто человек не хотел её пугать, — она подняла голову.

И замерла.

На лице выступило удивление... живое, неконтролируемое, будто из всех возможных гостей именно этого она ожидала меньше всего. Губы дрогнули в нервной улыбке, которая вышла кривоватой и почти жалкой.

— Захар? — произнесла она... голос сел, хрипотца прошила каждое слово.

Он быстро и по-свойски подмигнул ей, будто они старые друзья.

— Давно не виделись, — ответил он, и шагнул ближе.

Подошёл к кушетке, рассматривая её лицо... внимательно, без жадности, но цепко. Словно осматривал вещь, которую вернули из чужих рук: целая? Не побили? Она видела, как его взгляд скользнул по скулам, по лбу, задержался на шрамах.

— Ты как? — спросил он.

Она пожала одним плечом.

— Как видишь, — ответила тихо. Просто, ровно, без жалости к себе и без бравады. Как факт.

Захар задержал взгляд на её скуле, где был самый глубокий порез: рваный, неровный, уже затянувшийся, но ещё яркий, свежий, и заметный. Потом тихо, будто себе самому, сказал:

— Жаль, конечно, что так вышло.

Алина промолчала. Стиснула в пальцах карандаш так, что дерево впилось в кожу, и это было хорошо, потому что боль от карандаша была простая и понятная... не то что та, другая, которая сидела внутри.

Да. Жаль. Ничего не добавить.

Захар почесал затылок. Осмотрел палату: маленький холодильник, забитый Иваром до отказа, тумбочка, телевизор на кронштейне, бормочущий что-то про погоду, окно с опущенными жалюзи. Потом обернулся к ней, и в его лице что-то сменилось. Будто переключатель щёлкнул, из режима «навестил» в режим «дело».

— Нам пора, Алина, — сказал он.

— Что? — переспросила она, и это «что» вышло тонко, почти пискляво.

— Говорю, что помогу тебе собраться, — повторил он, уже твёрже. — Выписываем тебя.

Она открыла рот. Слова не шли, застряв где-то в горле, как тот ком, что не проходил уже который день. Выписка. Значит — обратно. В тот дом. К нему.

Захар подошёл к окну и осторожно сдвинул жалюзи, впуская полоску вечернего света — тёплого, рыжего, почти мучительного в своей красоте. Посмотрел вниз, будто оценивая обстановку, и сказал:

— Поедем налегке. — Обернулся: — Где твоё кресло?

Она снова пожала плечами... теперь уже обеими, насколько позволял гипс.

— Не знаю. Его не оставляют в палате.

Он задумчиво посмотрел на неё, а затем провёл ладонью по подбородку.