Отодвинулась, чтобы между ними появилось хоть немного воздуха, и чуть тише произнесла:

— Прости.

Голос дрогнул, и это дрожание ударило по нему сильнее любого крика. Черти в его глазах уже зажигали огни... не ярость, а что-то более глубокое, тёмное, что долго копилось и теперь требовало выхода. Это наводило ужас. Она играла с огнём, и сама это понимала, но остановиться уже не могла.

Швед ничего не ответил, и она решила воспользоваться этой тяжёлой, звенящей паузой. Медленно поставила стакан... так осторожно, будто он мог разбиться от любого резкого движения. Так же медленно поднялась на ноги, чувствуя, как пол чуть уходит из-под ног.

Но Ивар резко вскинул руку, перехватывая её за локоть и дёргая на себя. Она вскрикнула, падая на его грудь, и на секунду мир сжался до этого жёсткого, тёплого тела, до запаха кожи и виски, до того, как его пальцы сомкнулись на её руке, не давая вырваться.

Попыталась встать, оттолкнуться... инстинктивно, слепо, как загнанный зверь. Но он не позволил. Притянул чуть ближе, не стискивая, но и не давая пространства для манёвра.

— Куда-то собралась? — тихо поинтересовался. Для галочки. — Не так быстро, Алина.

Аля замерла, чувствуя, как бешено колотится сердце... не только от испуга, но и от чего-то ещё — от странного, пугающего притяжения, которое она продолжала отрицать. Пальцы сжались в кулаки.

— Я не хотела, — выдохнула она непривычно тихо, без прежней колючести. — Правда. Я не хотела трогать это.

Ивар чуть ослабил хватку, но руку не отпустил.

— Знаю, — коротко бросил он. — Но ты тронула. И теперь придётся с этим что-то делать.

Алина тяжело дышала. Смотрела на Ивара, проваливаясь в этот миг, где время стало вязким, тягучим, как мед. Чувствовала грудью его тяжёлое сердцебиение... глухие, увесистые удары, от которых внутри всё сжималось. И чувствовала, как бешено колотится её собственное сердце. Так что, казалось, рёбра вот-вот не выдержат напора.

— Ты тоже чувствуешь? — спросил Ивар чуть хрипловатым голосом.

Она не моргая смотрела на самое дно его глаз. В эту бездну, которая засасывала, не спрашивая разрешения. Ещё одна попытка отстраниться... жалкая, почти стыдная в своей беспомощности: тело будто забыло, как слушаться. Но его вторая рука уже поползла по её шее, мягко касаясь кожи, задевая те самые чувствительные места. Едва уловимое прикосновение, а по спине уже прокатилась ледяная волна.

Мурашки полчищами засеменили по телу от места, где касались его пальцы, до щиколоток. Будто кто-то рассыпал по коже горсть битого стекла и теперь ждал, как она среагирует. Это сбивало с толку, заставляло терять ориентир: где заканчивается она и начинается он, где реальность, а где — этот наважденный, душный миг.

Алина хотела сказать хоть что-то: резкое, отрезвляющее, вроде «остановись» или «прекрати меня мучить», — но язык будто прилип к нёбу. А Ивар чуть наклонил голову, словно прислушиваясь не к словам, а к самой тишине между ними.

— Тебе некуда бежать, Навроцкая, — тихо произнёс он с серьёзным видом. Непроницаемая маска на несколько секунд вернулась на своё законное место.

Аля почти рассмеялась... нервно, на выдохе, потому что это звучало так, будто он имел право решать, когда ей можно дышать полной грудью. Но вместо смеха из горла вырвался только тихий, сдавленный звук.

Она забилась. Рефлекторно, отчаянно. Уперлась ладонями в его каменные плечи, пытаясь оттолкнуть этот живой монолит, скатиться вбок, встать. Бесполезно. Он словно врос в этот чёртов диван.

Свободной рукой он перехватил оба её запястья. Легко, почти играючи заломил их у неё за спиной. Хватка была абсолютной. Воздух кончился.

— Замри, — прошептал он, и теперь в этой хрипотце прорезался металл. — Ты же понимаешь, что это неизбежно.

Пальцы его правой руки разжались на её локте. Но лишь для того, чтобы скользнуть дальше. Медленно. Невыносимо медленно. От напряженного плеча по ключице, огибая яремную впадину. Его широкая, грубая ладонь легла ей на шею. Большой палец прочертил невидимую дорожку от мочки уха вниз, к ямочке между ключицами. Кожа там мгновенно покрылась колючими мурашками, предательски выдавая ее с головой. Это было физиологическое предательство, мерзкая реакция тела на первобытную угрозу.

Алина дернулась снова, мотнув головой. Из горла вырвался глухой, задавленный рык.

— Тише, — ровно сказал Ивар.

Его большой палец замер, впиваясь в основание шеи. Не душил, просто напоминал о границах дозволенного. Боль прострелила плечо, заставляя замереть. Мышцы свело судорогой. Она шумно втянула воздух носом, чувствуя, как сдавило горло.

Швед начал опускать голову. Совсем немного, миллиметр за миллиметром. Склонился... туда, где слегка оголилось плечо. Алина зажмурилась, ожидая укуса, грубости, чего угодно из пыточного арсенала.

Но вместо этого она почувствовала влажное, обжигающее тепло.

Он мягко прижался губами к тонкой, выпирающей косточке ключицы. Просто приложился ртом, задержав дыхание. Словно пробуя её на вкус. Затем чуть приоткрыл губы, касаясь нежной кожи кончиком языка. Едва-едва. Как дегустатор, оценивающий редкое вино.

По позвоночнику Алины снизу вверх ударил жидкий огонь. Ноги ослабли окончательно, превратившись в мягкую, бесполезную вату. Вся её ярость, все громкие слова рассыпались в труху от одного этого невозможного, чудовищно интимного прикосновения.

Он почувствовал, как она обмякла. Как сменилось её рвано-жесткое дыхание. Уголок его рта дрогнул в усмешке, щекоча кожу. Пальцы на её шее чуть расслабились, поглаживая бешено бьющуюся жилку большим пальцем. Контроль вернулся к нему полностью. Безраздельно. Точка поставлена.

Этот тонкий, солоноватый вкус кожи на кончике языка снес последние предохранители.

Острожность, с которой он двигался секунду назад... эта его фирменная тягучая вальяжность матерого хищника — просто испарилась. Сгорела в сухой щелчок кислорода. Ивар выдохнул сквозь стиснутые зубы, и этот звук больше напоминал рычание раненого зверя. Он хотел её до темноты в глазах. До дрожи в коленях, хотя сам стоял на них твердо. Хотел так, что сводило челюсти, а внутри тугой спиралью скручивалось чистое, первобытное безумие.

Он резко опустил воротник ее рубашки. Тонкая ткань треснула под его пальцами, обнажая хрупкое плечо и нежную кожу, покрытую россыпью мурашек от его дыхания. Его губы скользнули дальше, прихватывая нежную плоть у основания шеи. Втянул запах... страх и её собственный, едва уловимый аромат.

Руки Алины стали свободны, но это была лишь иллюзия свободы...

Одним текучим рывком он подмял её под себя, меняя их оси тяжести. Теперь уже она лежала спиной на диванных подушках, а он нависал сверху. Вся его масса, вся тяжесть этого куска гранита придавила Алину к обивке, выдавливая остатки воздуха из легких. Его ноги намертво зафиксировали её бёдра — стальной капкан, предусмотрительно перекрывший любые пути к отступлению.

— Не забывай про наш договор, — тихо напомнил он прямо ей в ухо. Голос сел окончательно, превратившись в наждачную бумагу. Никакой игры. Только голый факт.

Она ничего не ответила. Только сжала зубы так, что на скулах проступили желваки. Впилась ногтями в собственные ладони. Деревянная, мертвая стойкость. Слышно было лишь их рваные вдохи и гул крови в ушах.

Ивар приподнялся над ней, перенеся вес на вытянутые руки. Замер в этой идеальной геометрии напряжения. Тёмные глаза впились в её лицо, сканируя каждую микрореакцию: трепет ресниц, пульсирующую венку на виске, то, как часто вздымается ее грудь под тканью. Он не спешил. Он давал ей насмотреться. Насладиться этим абсолютным бессилием.

Затем медленно, не разрывая зрительного контакта, потянулся к собственным пуговицам. Дорогая итальянская рубашка поддалась с тихим шелестом. Одна пуговица. Вторая. Он распахнул ткань, открывая тяжелый рельеф грудной клетки, старые бледные шрамы чуть ниже ребер, и тот, что она рассматривала этим утром. Резким движением плеч Швед сбросил рубашку вниз, на пол.